Par mums Raksti Dzeja Galerija Saites Iespçjas Venera Pasâkumi Jautâjumi

Назад

.PDF Версия для печати


Человек разумный вышел из неразумной природы?

 

Денис Клещёв: Глубинная Вселенная: внутри — вовне

(Философский очерк о непрерывности пространства, времени и сознания)


Зоологи утверждают, что эмбриональное развитие животного повторяет всю историю его предков в течение геологического времени. По-видимому, то же самое происходит и в развитии ума... Gо этой причине история науки должна быть нашим первым руководителем.

 

Анри Пуанкаре

 

I.

E VIVO

(от живого)


С чего начать и чем закончить описание того, у чего нет ни начала, ни конца? Разве можно измерить неизмеримое, постичь непостижимое, уловить неуловимое? Истина во всей своей полноте невыразима, но именно к выражению истины устремлен разум мыслителя и каждого настоящего ученого. В этом вечном стремлении к истине великое счастье и великая трагедия процесса познания.

Томас Кун в замечательной и во многих отношениях уникальной книге «Структура научных революций» (1962) предпринял очень удачную попытку систематизации процесса познания, исходя из существования внутренней логики развития науки.

Оказалось, что эта внутренняя логика не является линейной классической логикой, зависящей только от смены общественных отношений и предполагающей, что каждое новое открытие всегда является отрицанием старого.

При более подробном рассмотрении выясняется, что зачатки новой парадигмы уже содержатся на более ранних этапах развития, и если бы в реальности строго выполнялся закон «отрицания отрицания», то есть если бы в науке на самом деле полностью отрицались предыдущие мысли и теории, то потенциал развития науки исчерпал бы себя довольно быстро.

Точно так же исчерпал бы себя потенциал эволюционного развития, если бы на Земле появился новый высокоразвитый организм, способный полностью уничтожить все виды растительности, включая водоросли и планктон.

Тем самым более развитая форма жизни очень быстро перешла бы к самоуничтожению и, поскольку воспроизводить кислород из углекислого газа могут только растения, то эволюционный процесс был бы стремительно отброшен на миллиарды лет назад.

Когда мы говорим о неисчерпаемости познания, то мы подразумеваем под этим существование бесконечного множества мыслительных связей, для которых находится соответствие закономерностям, почерпнутым из внешнего мира, а также из наших собственных переживаний и представлений. Мышление не является замкнутой на себе или в себе системой — оно не прекращается и постоянно развивается, подобно всему живому.

В действительности эволюционное развитие мышления и рост знаний во многом повторяет развитие экосистем. Такое развитие происходит не по прямой или спирально закрученной линии от низших типов к высшим, а включает в себя в той или иной конфигурации все этапы предыдущих состояний, подобно росту эволюционного древа, каждая из ветвей которого находится в постоянном взаимодействии с окружающим миром, с другими ветвями, с корневой системой, листвой и плодами, внутри которых проистекают внутриклеточные процессы.

Только таким образом в природе достигается непрерывность развития, несмотря на то, что порядка 500 тыс. видов растений и около 1,5 млн. описанных видов животных составляют не более 1% от всех когда-либо обитавших на нашей планете живых существ, поскольку остальные 99% полностью вымерли, оборвав тем самым огромное множество генетических, биохимических и пищевых цепочек в экосистеме.

Тем не менее, если в системе присутствует достаточное видовое разнообразие, она не прекращает своего развития, она не распадается на несогласованные друг с другом «детали», а включает незадействованный до этого потенциал и трансформируется для заполнения пустующих ниш потоками живой энергии и вещества.


Экосистема представляет собой очень сложную структуру саморегуляции, самоорганизации и самовоспроизведения, а не механизм, как принято говорить в научной среде. По сей день филогенез новых видов связывают исключительно с внешними воздействиями на биосферу, климатическими сдвигами, геокосмическими катастрофами и случайными перестановками генов.

Однако это никак не раскрывает природу внутренней трансформации системы — не объясняет, почему, несмотря на всевозможные негативные изменения, в биосфере Земли наблюдается непрерывное совершенствование уровней организации и развитие ментальных способностей у высших видов.

Выделив человека из живой природы, ученые допустили одну очень грубую ошибку — в порывах самолюбования человечеством и достижениями науки они оставили открытым вопрос о происхождении самого разума.

Научная точка зрения на этот вопрос поражает косностью и сомнительным постулатом, согласно которому человек разумный вышел из неразумной природы. Иначе говоря, позитивная наука в течение нескольких веков упорно навязывала мысль о том, что свойство разума возникло у человека из неразумных природных процессов.

Результатом этой деструктивной теории стало внедрение устойчивой модели поведения, в соответствии с которой каждый человек для самоопределения и подтверждения статуса «разумности» вынужден постоянно совершать насильственные действия над «неразумной» природой.

Даже на бытовом уровне, когда в этом нет смысла, например, разбрасывая мусор, иногда оставляя горящие костры во время так называемого «отдыха на природе» в качестве доказательства своей «разумности» и принадлежности к цивилизации.

Как ни странно, такого рода иррационализм поведения человека, является следствием той якобы вполне логичной и рациональной картины мира, которая была привита нам именно через науку.

Ведь в «донаучном» мировоззрении вся вселенная воспринимались нераздельно от человека, как продолжение его души и тела, как его родной дом, и такие холистические доводы с точки зрения глубинной экологии оказываются на удивление более разумными и дальновидными, чем «чисто научный» подход к природе, загрязняющий ее и уничтожающий парадоксальным образом саму возможность жизни.

В сдвиге парадигмы, которая все настойчивее заявляет о себе в наши дни, мы подошли к тому рубежу, за которым в науке начинают возникать гипотезы, теории и мысли, которые были характерны для религиозно-философских систем древности. История науки не может больше рассматриваться отдельно от «донаучных» этапов развития культуры.

Безусловно, в наблюдаемом распространении «донаучных» воззрений на научную парадигму заключается серьезный вызов для науки. Научное сообщество предпочло бы сохранить свои прежние установки в полной неизменности, снять с себя ответственность за экологические, этические и прочие проблемы современности, скрыть их связь с наукой и господствующим в ней приматом материи над сознанием и жизнью.

Все человечество, включая научное сообщество, ждет чудесного спасения от надвигающихся экологических катастроф и различного рода кризисов, не желая осознать, что такое спасение невозможно без коренного преобразования мировоззренческих позиций, без охвата обширной области, которая была исключена из научной картины мира, и речь идет, прежде всего, о феномене сознания.

Между тем, давно известен четкий коррелят эволюционного процесса с развитием ментальных способностей и нервной системы у всех биологических форм, убедительно свидетельствующий о том, что в природных процессах на протяжении миллиардов лет сохраняется и совершенствуется способность к целеполаганию, другими словами, та же самая способность, которую принято считать исключительной прерогативой человека и создаваемой им цивилизации.

Но если основной признак разумности, которым является способность к целеполаганию, характерен в той или иной степени для всего живого, то, следовательно, и процесс накопления опыта, а также попытки его осознания, следует рассматривать более широко — не только как свойство создаваемой человеком науки и цивилизации, но и, вообще говоря, как фундаментальное свойство самой Жизни, ибо всякая жизнь существует и развивается лишь потому, что аккумулирует в себе опыт, перемещая его во времени и пространстве в виде энергии и кластеров информации.

Именно поэтому структура научных революций Томаса Куна, связывающая смену одних научных парадигм другими с появлением отклонений от накопленного в науке опыта, обнаруживает удивительные сходства с теорией эволюции.

В самом деле, «смена парадигм» подобна эволюционной смене преобладающих форм жизни на Земле, при этом обнаружение различных отклонений или «аномалий» в научных теориях соответствует накоплению внутривидовых мутаций, а периоды существования в научном сообществе так называемой «нормальной науки» отражают в себе принцип планомерного развития устойчивых биогеоценозов, когда биологические виды взаимодействуют между собой без внезапного появления и расселения в ареале их обитания новых видов, приводящих к «революционным ситуациям».


Здесь следует сразу отметить, что парадигмальный подход к анализу истории науки не просто реплицирует из эволюционной теории ключевые идеи, а существенно расширяет и дополняет наши представления о ходе эволюции. Поэтому не стоит думать, будто мы имеем дело только с обычной редукцией или сведением истории науки к теории Чарльза Дарвина.

Отнюдь нет! Во-первых, сама теория эволюции развивается так, что возникают различные ее интерпретации, основанные на данных генетики, а во-вторых, существуют и такие вопросы, на которые эволюционная теория не дает однозначных ответов, и это обстоятельство не позволяет рассматривать современную эволюционную теорию или неодарвинизм в качестве безупречного эталона, на который можно было бы полностью положиться.

Наоборот, когда мы начинаем сопоставлять развитие науки и других феноменов культуры с теорией эволюции биологических видов, возникает впечатление неполноты языка, с помощью которого исследуются эволюционные процессы.

Так, в историческом развитии человеческой культуры возникают эффекты, которые имеют свои аналоги в развитии флоры и фауны, однако эволюционная теория не всегда их учитывает, а порой просто не может охватить своей терминологией, поскольку слишком многие виды живых организмов бесследно исчезли, и чем глубже мы погружаемся в геологические эпохи, тем больше возникает недостающих переходных звеньев и вопросов.

На ранних этапах развития жизни, вероятно, существовали целые классы, о которых науке совершенно ничего не известно. В качестве промежуточной формы при переходе от одноклеточных к многоклеточным организмам могли возникнуть полиморфные виды, способные объединять клетки в многоклеточные организмы и разъединять их, сохраняя возможность быстрого воспроизведения прежних многоклеточных состояний.

Возможно, именно поэтому даже у высших видов наблюдается явление полиморфизма: способность скрещивания и сосуществования в одном сообществе близких подвидов, независимо от ряда наследственных признаков, например, группы крови.

Так как у некоторых видов вирусов генетическая информация содержится в РНК, а роль азотистого основания тимина (T) в молекуле РНК выполняет урацил (U), то нельзя исключить возможность существования еще более экзотических организмов, у которых вместо двух спиральных нитей ДНК существовала бы тройная нить, напоминающая запутанную косичку. В настоящее время обсуждается даже возможность существования в условиях высокого давления неуглеродной органики, конструктивным элементом в которой является стабилизированный азот.

В таком случае известные нам азотистые основания могут оказаться одной из ветвей более общего класса органики, из которой могут возникать различные формы жизни. Несмотря на всю фантастичность подобных гипотез, в условиях, далеких от нынешних, организмы, в самом деле, обладали весьма и весьма непривычным для нас дивергентным разнообразием.

Принципиально важно, что мы не имеем точных сведений о внутренних причинах эволюционных изменений, которые выглядят со стороны почти случайными скачками, особенно если говорить о самом зарождении жизни на Земле или в космосе, поэтому хрестоматийную Дарвиновскую теорию нельзя признать достаточно универсальной и всеобщей.

И больше всего настораживает то, что развитие жизни в ней (биогенез) слабо связано с развитием сознания (ноогенез), во всяком случае, жизнь и сознание в биологии рассматриваются изолированно, что искажает наши представления о движущих силах, принимающих участие в эволюционных процессах.


Наиболее распространенная точка зрения на эволюцию выражается в тезисе «выживает сильнейший», из которого следует, что процесс эволюции направляется через борьбу за выживание, связанную с наращением организмами физической силы.

Но для наращения силы недостаточно выполнения механических операций или упражнений, как полагал Ламарк, потому что вектор приложения живой силы происходит через целеполагание, которое обусловлено не только психически, но и самой предысторией уже произошедших и закрепленных на филогенетическом уровне полезных мутаций.

Так что крылатая фраза «сила есть — ума не надо» является не совсем корректным упрощением, что свойственно, пожалуй, вообще всем крылатым фразам. На самом деле концентрация силы у живых существ невозможна без концентрации ментальной, другое дело, что эти внутренние, ментальные законы обладают особенностями, затрудняющими их изучение.

Зоологам известны организмы, настолько беззащитные по сравнению с другими, что их выживание на протяжении миллиардов лет в экосистеме, где все определяет только сила, выглядит чем-то совершенно невероятным. Даже человек не появился бы и не выжил в такой среде, где основополагающим фактором филогенеза и онтогенеза выступает только физическая мощь.

Другим фактором эволюции, как правило, называют «приспособляемость»: кто не имеет явного преимущества в физической силе, тот вынужден приспосабливаться. Но всякая адаптация подразумевает хотя бы интуитивное осознание окружающих условий.

Разумеется, когда цветок подсолнечника в течение дня разворачивается от восхода солнца к его зениту и закату, то это еще не означает, что цветок постоянно думает о солнце и световых лучах, необходимых ему для созревания семян.

Тем не менее, самой эволюцией в нем, безусловно, заложено стремление к установлению ментальной связи именно с Солнцем, о чем может сказать уже сама форма этого цветка — дискообразная чашечка с желтыми лепестками по периметру, имитирующими солнечные лучи.

Рассмотрение факторов «наращения силы» и «приспособляемости» обнаруживает их общее ментальное происхождение — они, как и другие факторы естественного отбора, возникают в результате тонкой работы одной и той же движущей силы эволюции, а именно — интуиции, действующей, правда, в совершенно разных направлениях.

Далеко не случайно к аналогичному выводу об «интуитивных основах науки» приходит в своем исследовании и Томас Кун, за что его поспешили обвинить в скрытой приверженности «иррационализму». Так, Имре Лакатос считал, что нет никакой необходимости ссылаться на интуитивные основания, поскольку поступательное развитие науки всегда можно реконструировать при помощи рациональных рассуждений и логических цепочек.

По мнению Лакатоса, апелляция Томаса Куна к психологии привела к появлению «в высшей степени оригинальной картины иррациональной замены одного рационального знания другим».[1]

Более радикальных позитивистских взглядов придерживался Карл Раймунд Поппер, который ввел в научную методологию принцип фальсификационизма научных знаний.

Согласно взглядам Поппера, всякая теория является научной, только если ее можно опровергнуть. Как непосредственный свидетель научной революции начала ХХ века, он был сторонником критической селекции теорий, при которой в научной среде должна идти настоящая «война всех против всех».

Только так, по мнению Поппера, возникает здоровая конкуренция, сопровождающаяся ростом критицизма и ускоренным развитием науки. Однако такого рода сверх-позитивизм, отвергающий историзм и прогнозируемость новых знаний, на практике был невыполним, хотя бы потому, что для поддержания в активности сразу многих конкурирующих теорий требуется колоссальное количество ресурсов, которыми никто не располагает.

Между прочим, по этой же причине в XXI веке потерпел крах Попперовский мультикультурализм и выросшая на его благодатной почве западная концепция ничем неограниченного «безлимитного либерализма».

Хотим мы того или нет, но в научной среде действуют ограничения, не позволяющие мгновенно быстро менять одну теорию другой, выходящей за рамки уже существующей парадигмы. Ко всякому новому знанию в научной среде относятся с крайним недоверием, даже если старая теория себя полностью изжила и зашла в тупик, ничего не открывая, кроме новых противоречий.

Та же инертность, тормозящая переход от одной парадигмы к другой, действует не только в науке, она пронизывает буквально все уровни экосистем, в которых распространенность одного вида всегда создает определенное давление на существование другого, а также затрагивает все уровни развития общества: от уровня индивидуального и семейного до уровней развития коллективов и профессиональных сообществ, и далее до уровней социально-экономических, религиозно-идеологических, геополитических систем, также испытывающих на себе взаимное давление.

Так как в современной науке и в общественном сознании преобладает парадигма механицизма, то свойство инертности систем рассматривается нами как отрицательное явление, не позволяющее развиваться ускоренными темпами, внедрять новые технологии и типы отношений, ломающие стереотипное поведение.

Как инженеры для ускорения работы машин вынуждены бороться с силой трения в твердых средах, так же усилия идеологов «открытого информационного общества» направлены в основном на то, чтобы повысить мобильность общества через создание искусственных матриц успешного поведения, клипового или, как еще говорят, «позитивного мышления», через ментальное, культурно-языковое и нравственное «раскрепощение личности».

Однако между машиной и живым сообществом людей существует фундаментальное различие: если в результате износа деталей ломается машина, мы всегда можем собрать другую, более лучшую машину, а если произойдет критический «износ» цивилизации и «поломка» самого человека, то собирать будет уже нечего и некому.

Тем поразительнее наблюдать царящую в современном мире глобальную безответственность встроенного в техносферу человека, ведущего себя не как живое разумное существо, но, скорее, как безумная машина, не осознающая значения своих действий.

Весьма характерно, что это уже привело к технической замене имени идентификационными налоговыми номерами, которые присваиваются не документам, а непосредственно самой личности. Ни в одном тоталитарном обществе не возникало еще настолько масштабных, управляемых извне процессов «механизации общества» и обезличивания человека.

Впрочем, подобные идеи трансгуманизма — сращения человека с машиной — имеют давнюю историю, их можно обнаружить уже в мечтаниях алхимиков. Незаметно для всех эти мечты обрели к концу ХХ века практически уже официальный статус новой «цифровой парадигмы».

Тем не менее, даже в век компьютерных технологий и скоростных коммуникаций, оказавшись в условиях кибернетической парадигмы, научное сообщество продолжает сохранять признаки традиционной и, как кажется сейчас многим, устаревшей науки.

В чем причина столь сильной инертности науки — хорошо это или плохо? Для внедрения цифровых инноваций в сохранении атавизмов в науке, разумеется, нет ничего хорошего. Но следует признать, что у науки существует своя внутренняя логика развития, и главной задачей в этой глубинной нелинейной логике является отнюдь не создание более высоких технологий и даже не получение новых результатов — главной задачей науки является ее самосохранение — как, впрочем, у любого биологического вида на Земле.

От уровня инертности зависит не только время, которое требуется для придания того или иного ускорения системе, не только расходы энергии на перемещение ее из одного состояния в другое, но и, что не менее важно, устойчивость и упорядоченность системы.

К чему ведет минимальное значение инертности, можно наблюдать на примере квантов света, способных перемещаться исключительно быстро — настолько быстро, что при их движении происходит утрата свойств пространственно-временной непрерывности, так что описать положение квантовых объектов можно лишь вероятностно, с очень большой степенью неопределенности.

Ни живое существо, несущее генетическую информацию, ни наука, несущая информацию о множестве теорий, не могут существовать с подобной степенью неопределенности, когда невозможно точно установить ни форму, ни место, ни время, ни даже внутреннюю информацию, которую должна содержать данная система.

Поэтому, несмотря на то, что квантовое состояние безинертности существует, всякая инерционная система пытается удержаться в других, более определенных состояниях, что выражается в стремлении инерциальных систем к равновесным устойчивым положениям. То есть мера инертности необходима и для существования материальных объектов, и для существования самой науки, которая эти объекты изучает.

В противном случае, если в научном мире исчезнут все внутренние ограничения на ускорение научного прогресса, то в такой «перманентной революции» научный метод познания потеряет смысл — все формулы и выводимые из них законы станут слишком произвольными, непонятными для остальных, их нельзя будет ни полностью верифицировать, ни полностью опровергнуть.

Так что педантизм и нерешительность научного мира, доходящие при отсутствии сторонних воздействий до патологической мнительности, и удручающая медлительность признания новых теорий свидетельствует как раз в пользу большой жизненной силы науки, в пользу ее достаточной устойчивости при передаче знаний и опыта последующим поколениям. Вопрос в том — будет ли такая передача знаний вести к новым открытиям?


Подлинная история науки оказывается разнообразнее и глубже рационалистических схем Имре Лакатоса и Карла Поппера, применимость которых весьма ограничена в отличие от концепции, предложенной Томасом Куном.

Парадигмальный подход часто сравнивают с общественно-историческим подходом Карла Маркса, что имеет определенный смысл. Ведь сама идея смены общественных формаций от низших типов к высшим и «классовая борьба» есть почти дословное рецитирование эволюционной теории Дарвина.

Однако, в отличие от классиков диалектического материализма, усмотревших окончательную цель исторического развития в построении на самом высшем витке истории «бесклассового общества», Томас Кун был далек от создания подобной «завершенной» теории. Иначе он бы наверняка пришел к выводу, что самой высшей стадией развития науки должно стать окончательное торжество «донаучного» подхода.

Ничего подобного парадигмальный подход не предлагает, даже при его расширении на «донаучные» этапы развития культуры. Непрерывность развития налагает на каждую возникающую структуру свойство необратимости, известное в эволюционной теории как закон Долло.

Смысл этого закона состоит в том, что накопление мутаций происходит на больших промежутках времени с изменением множества условий, так что вызвать обратный процесс и получить за более короткий промежуток времени точную копию или клон вымершей архаичной формы невозможно. Для биологии это означает, что обратной эволюции человека к гоминидам никогда уже не случится, как не произойдет и обратной эволюции, скажем, от плацентных млекопитающих к сумчатым животным или видам, откладывающим яйца.

Если даже и возникнут мутации, повторяющие ранние формы (а такие отдельные обратные мутации возможны), то совокупность других признаков все равно приведет к образованию более совершенного вида, а не к повтору архаики, как в случае с ластоногими моржами или тюленями, вторично перешедшими от сухопутной к водной среде обитания, у которых не появилось ни чешуи, ни жаберных щелей.

Для социально-экономической теории Карла Маркса закон необратимости Долло означает, что возврат к «бесклассовому обществу» с отменой денежных отношений был просто невозможен. Хотя, конечно, изолированные группы легко обходятся без товарно-денежных отношений, но и высокоразвитую материальную культуру такие группы в одиночку создать не могут.

Вместе с тем, следует признать, что сами товарно-денежные отношения со временем видоизменяются. Так, на смену «золотому стандарту» в ХХ веке пришел «нефтедоллар», а теперь происходит поиск финансовой системы, которая бы позволила народам мира развиваться более гармонично, и такая система, несомненно, в скором времени появится, невзирая на то, что нынешний «миропорядок», основанный на доминировании США во всех сферах, агрессивно сопротивляется этому необратимому процессу, представляя угрозу не только для сохранения разнообразия иных культур, но и для самих Соединенных Штатов.


Продолжение I


Что касается парадигмального подхода, то закон необратимости сразу бросается в глаза при рассмотрении истории науки, ведь, хотя зачатки новых парадигм всегда можно обнаружить на более ранних этапах, тем не менее, полного предвосхищения парадигмы никогда не происходит. В качестве редкого исключения можно было бы назвать переход к гелиоцентрической модели Николая Коперника, описанной задолго до него Аристархом Самосским (III век до н.э.). Собственно говоря, именно с «Коперниканской революции» (1957) и берет начало парадигмальный подход Томаса Куна.[2] Однако в модели Аристарха размер Вселенной был равен всего 360 земным радиусам, тогда как Коперник продолжал ориентироваться на размеры Птолемея, от 2010 до 2018 земных радиусов. К тому же, сам Коперник, равно как Леонардо да Винчи и Николай Кузанский до него, был осведомлен о работах Аристарха и называл его в своем трактате то Аристархом, то Аристиллом.[3]

Важнее всего было то, что модель Коперника не была вполне корректной, так как в центр вселенной помещалось Солнце, окруженное сферой неподвижных звезд. Поэтому и смена новоевропейской парадигмы произошла не после публикации трудов Коперника, а после распространения мысли Джордано Бруно о бесконечности Вселенной. Несмотря на то, что его доводы не могли сравниться по уровню профессионализма с трудами Николая Коперника, именно Джордано Бруно впервые, опираясь в основном на интуицию, отверг ограниченность небесных сфер и единственность Солнечной системы.



Рис. 1. Гелиоцентрическая модель Николая Коперника

из трактата «De Revolutionubus» (1543)


Тем не менее, Томас Кун был совершенно прав, когда обратил внимание и выделил данный случай из массы других, менее заметных. Ведь предвосхищение Аристархом Самосским гелиоцентрической модели мира Николая Коперника с последующим за этим преобразованием научной парадигмы можно сопоставить с эволюционной теорией, в которой появление первых предков млекопитающих произошло не в юрский период Мезозоя, о чем свидетельствует изучение геологических пород, а уже в девонский период Палеозоя, то есть вместе с появлением рептилий. Или другой, более близкий для нас пример, можно связать с происхождением человека, как если бы немногочисленная группа предков Homo sapiens, обитавшая миллионы лет назад вместе с рамапитеками и австралопитеками, уже обладала феноменальной памятью.

Косвенным подтверждением данной гипотезы можно назвать эффект «вундеркинда», когда ребенок демонстрирует поразительные умственные способности, исчезающие в период зрелости, что со стороны выглядит не совсем логично. Но, если учесть, что онтогенез повторяет ключевые этапы филогенеза всех дальних предков, то эффект «вундеркинда» можно объяснить кратковременным включением у детей особенностей интеллекта, которыми обладали отдельные предки современных людей, смешавшиеся затем с более успешно размножавшимися группами. Именно так, между прочим, ученики Аристарха Самосского достаточно быстро слились с последователями перипатетической школы Аристотеля, что привело к продолжительному забвению теории гелиоцентримза.


В заимодействие мыслеобразов, философских идей, гипотез и научных теорий — это такой же многоплановый, насыщенный драматическими событиями процесс, как и процесс эволюционного развития биосферы. В истории науки фиксируются лишь очень немногие точки «революционных изменений» — точки бифуркации системы с появлением новых классов и видов теорий, но до закрепления этих изменений внутри науки и во взглядах каждого отдельного человека осуществляется скрытый творческий процесс, который, в конечном счете, и обеспечивает непрерывность существования человеческой культуры, вызревание в ней принципиально нового опыта и знаний.

Но еще более поразительно то, что не только наука обеспечивает эту непрерывность передачи накопленного опыта. Мы наблюдаем ту же самую континуальную природу в чередовании мифологических образов, когда «ненаучная сказка» становится «научной былью». И когда мы включаем в рассмотрение вненаучные этапы развития культуры, нам открывается важное дополнение к парадигмальному подходу — вместе с передачей информации от прошлых состояний к будущим, от архаичных видов к современным, передаются как зачатки новых знаний, так и зачатки содержащегося на ранних этапах незнания, другими словами, зачатки неопределенности. Каждая гностическая система, мифологическая, теологическая или научная, включает в себя и передает следующим поколениям присущую ей самой неопределенность. В генетике это достигается через мутации и рекомбинации генов в молекуле ДНК в процессе митоза.

Именно от уровня этой неопределенности, от фактора «незнания» зависит потенциал изменчивости видов и перспективы появления более совершенных и жизнеспособных организмов. Если в обыденной жизни уровень знаний воспринимается нами как нечто увеличивающее наши шансы на успешность завершения некоторых дел, необходимых для благополучия и, таким образом, для выживания, то на генетическом уровне тон задает фактор «незнания» — чем больше жизнеспособных, качественно разнообразных комбинаций может возникнуть внутри конкретного вида, тем вероятнее, что данный вид дольше сможет сохраниться на Земле без кардинальных изменений.

Поверхностное понимание этого генетического закона избыточности вызвало в ХХ веке околонаучное суеверие о полезности и даже необходимости для всего человечества глобального «межрасового смешения», после которого якобы возникнет некий сверх-вид, обладающий большим эволюционным потенциалом, не говоря уже о том, что станут бессмысленны любые расовые и межэтнические конфликты. На деле же при реализации такого сценария вместо «сверхчеловека» сложился бы нивелированный вид, генофонд которого (то есть количество жизнеспособных комбинаций) окажется на порядки беднее суммарного генофонда в меру смешенных рас и этносов.

Зоологам хорошо известно, что гибридные виды не всегда и не во всем совершеннее исходных видов, а зачастую подобные эксперименты ведут к генетическим заболеваниям и к бесплодию ряда культур. Столь же бесплодными в истории науки были некоторые смешенные теории, например, имевшая хождение с XVIII вплоть до середины XIX века теория теплорода или химического «вещества теплоты», разработанная основателем химии Антуаном Лораном Лавуазье, хотя на этапе становления химии теория теплорода имела прогрессивное значение, так как у химиков отпадала необходимость ломать голову над объяснениями, за счет чего в химических реакциях выделяется тепло.

Несмотря на то, что оба эти подхода, и теория «гибридизации», и теория «расовой чистоты», которую, к слову, и сегодня проповедуют идеологи неофашизма, видят своей целью совершенствование биологических видов и, в частности, вида Homo sapiens, ни та, ни другая теория не отражает континуальную суть эволюции, в которой определяющее значение имеет комплекс из локальных и нелокальных факторов. С помощью генной инженерии, путем евгеники или направленной селекции можно вывести новые виды культур, но как они проявят себя в естественной среде и какое обратное воздействие будут оказывать на нее в течение длительного периода, этого генетики предсказать не могут. В целом ученые не знают и мало задумываются, к каким последствиям приведут их технологии и научные открытия, возникающие, как правило, из благих побуждений, но почти всегда негативно сказывающиеся на природе, на состоянии климата и на духовно-нравственном состоянии человечества.

Из обнаруженной нами тонкой взаимосвязи процессов познания с теорией эволюции естественно было бы предположить, что изменчивость «донаучных» мифологических образов и научных теорий тоже должна определяться некоторым ментальным кодом, по аналогии с кодом из азотистых оснований в макромолекуле ДНК: аденин (А), тимин (Т), цитозин (С) и гуанин (G), — структурированным в триплеты генома. Более того, сама генетическая структура, состоящая из азотистых оснований, может быть рассмотрена как химическое проявление глубинного кода, составленного не из атомов вещества, а из ряда квантовых соотношений. Из этого, конечно же, не следует, что ментальный код состоит из четырех оснований, как молекула ДНК, или из 20 аминокислот, ведь он действует в совершенно иной, не химической среде. В то же время, все биохимические процессы, протекающие в организме, должны быть с ним взаимно переплетены.

Возможны различные подходы к изучению структуры познания, к установлению тех или иных ментальных кодов. Причем такие попытки заглянуть в «подсознание», найти связь сознания с универсальными для всего проявленного мира категориями и законами предпринимались всегда, на протяжении всей истории человечества, независимо от того, в какой части света развивались древние цивилизации. И это — не случайность, а важный показатель, поскольку, если человеческий разум тысячелетиями устремляется к решению столь нетривиальной, требующей значительного напряжения сил задачи о связи сознания с окружающей человека материальной вселенной, то должно признать, именно в ней и обнаруживается непреложная цель существования разума, а также глубинное основание, благодаря которому этот разум возник.


На первый взгляд может показаться, что с появлением науки любые попытки поисков структурного образца, связующего космос с внутренним микрокосмом человека, были оставлены, но они лишь обрели наукообразные формы. По сути, всякая психологическая теория более или менее успешно занимается структурированием ментальных кодов, так что общепризнанное в науке деление на сознание и подсознание давно ассоциируется с условным подразделением физической науки на классическую физику макрообъектов и квантовую физику. Поэтому в наличии ментального кода, который бы объединял в себе феномен сознания, эволюционную генетику и квантовую физику, в общем-то нет ничего противоестественного. Весь ход развития фундаментальной науки складывается так, что рано или поздно можно ожидать возникновения подобной обобщающей теории.

Если взглянуть, как возникали разделы наук и как шел процесс их специализации, легко обнаружить одну закономерность, в соответствии с которой из общего для всех наук источника, сиречь натуральной философии, выделялись чистые науки (физика, астрономия, биология, история), затем, начиная с эпохи Возрождения, число наук стало возрастать, поскольку большое значение тогда приобрели знания на стыке двух или нескольких наук, например, такие как картография, где были использованы знания, заимствованные из географии и астрономии. Далее, после эпохи великих географических открытий, обрела научные черты алхимия, из которой затем выделилась химия, которая, в свою очередь, придала толчок первой промышленной революции. В начале XIX века Жан Батист Ламарк выделил из естествознания биологию, а вскоре стали зарождаться смежные науки второго порядка, получившие особенно большое распространение в XX веке (геохимия, биофизика, астрофизика и т.д.).

К концу ХХ века появились разделы, которые условно можно назвать уже «третьим или четвертым поколением» базовых наук, например, наука биохимия — термин был введен Нейбергом в 1903 году — разделилась на дочерние дисциплины: биоэнергетику, молекулярную биологию и молекулярную биофизику, энзимологию, иммунологию. Так что возникновение новых видов наук и их дочерних ветвей в общих чертах повторяет закономерности гибридного скрещивания, открытые в 1866 году монахом-августианцем Грегором Менделем.



Рис. 2. Схема получения гибридных потомств по закону Менделя,

применимого также и к возникновению смежных (гибридных) наук


Хотя, как это почти всегда бывает в науке, закон Менделя, обнаруженный в опытах по скрещиванию сортов гороха, был «переоткрыт» и получил научное признание только спустя тридцать лет, в 1900 году, когда Корренс, де Фриз и Чермак воспроизвели те же самые эксперименты Менделя по скрещиванию аллелей. Если бы это был только один досадный случай непрозорливости ученых — однако история науки сплошь состоит из таких непризнанных вовремя теорий и открытий.

В результате комбинаций смежных наук в XX веке возникло большое внутривидовое разнообразие специализированных дисциплин, но с ростом числа междисциплинарных исследований отчетливее проступают общие свойства и закономерности, характерные для всех естественных процессов и даже для процессов, протекающих внутри сознания, хотя сами ученые, погруженные в анализ отдельных научных проблем, часто не видят или полностью отрицают какую бы то ни было глубинную взаимосвязь этих процессов. Но такая связь существует и проявляется в законе сохранения энергии при выполнении преобразований Галилея, в законе сохранения общих генетических признаков одного вида, в законе непрерывного сохранения жизни, а также в законе сохранения сознания, необходимого для развития любых культур.


Еще не так давно научная точка зрения на феномен сознания состояла в том, что это не более чем электрические сигналы, проходящие по нейронной сети и обрабатываемые корой головного мозга. Стало быть, с гибелью этой сети всякое сознание становится уже невозможным, то есть прекращает свое существование.

Однако нельзя отрицать, что при помощи определенного кода даже несуществующая нейронная сеть способна передавать информацию. Мы сталкиваемся с этим, например, при чтении книг, используя буквенный код, в археологических исследованиях, изучая памятники исчезнувших цивилизаций. Таким образом, сознание способно сохранять ряд ментальных свойств и передавать их вне прямой зависимости от источника, подобно тому, как световая волна, испущенная звездой, способна миллиарды лет перемещаться в пространстве-времени вне зависимости от того, будет или нет существовать сама звезда. Другими словами, ментальная энергия, подобно энергии материальных объектов, может переходить из одной формы в другую, сохраняя возможность взаимодействия с живым веществом.

Доказательством того, что не только человек, но и все живое заряжено ментальной энергией, принимающей разные формы, служит очень распространенный в науке метод заимствования идей, эффективно реализованных природой. Когда наблюдение человека за птицами подсказывает ему мысль о воздухоплавании и самолетостроении, когда наблюдение за обитателями моря наталкивает на мысль о строительстве субмарин, когда биотехнологи выделяют пенициллин и новые вещества, исследуя грибы и микроорганизмы, а фотосинтез в листве деревьев подсказывает идею создания солнечных батарей, все эти изобретения и научные открытия тоже следует рассматривать в виде непрерывного развертывания «структуры познания», охватывающей не только тысячи лет существования человеческой культуры, но и миллиарды лет эволюции биосферы Земли.

В действительности практически все открытия и законы, которые приписывает себе человек, являются довольно сносным, а порой весьма посредственным и низкопробным, плагиатом — заимствованием у природы, при этом человек испытывает непоколебимую убежденность в том, что сознанием и ментальными свойствами обладает только он, что ему одному присуще свойство разумности. Догмат о «высшей расе» вовсе не забыт и не отброшен, как может показаться на первый взгляд, потому что образ мысли большинства ученых не противоречит этому догмату о превосходстве — только вместо «высшей расы» они обычно говорят о «научном мировоззрении», в соответствии с которым определять, какие мысли содержат истину, а какие не содержат, имеют право только жрецы науки, выполняющие в общественном сознании роль этаких всезнающих божков, причем сами ученые слишком умны, чтобы не знать об этом скрытом идолопоклонничестве.

Тем временем ряд фундаментальных проблем естествознания продолжает оставаться непостижимой загадкой природы. По всей видимости, человек со своей наукой не дорос до уровня осмысленности, на котором ему бы открылись более широкие, а значит, более опасные возможности. Но и обратного пути для человечества тоже не существует. Закон эволюции по отношению к науке и к человеческой цивилизации не стал, как считают некоторые, менее требовательным или необязательным к исполнению, он по-прежнему выдвигает суровую дилемму: «Познай непознанное либо прекратишь существование», — и перед человечеством эта инверсия Декартовского тезиса «Cogito ergo sum», стоит в более высокой степени, чем перед другими биологическими видами.



Продолжение II


Непосредственную связь истории и философии науки с законами эволюции всего живого остро ощущал Владимир Иванович Вернадский, который после посещения в 1902 году Германского музея в Нюрнберге записал следующее: «Философия всегда заключает зародыши, иногда даже предвосхищает целые области будущего развития науки, и только благодаря одновременной работе человеческого ума в этой области получается правильная критика неизбежно схематических построений науки. В истории развития научной мысли можно ясно и точно проследить такое значение философии как корней и жизненной атмосферы научного мышления». [4] Вопреки линейному учению Огюста Конта, согласно которому религиозное мировоззрение всегда сменяется философскометафизическим, которое затем полностью сменяется научным, Вернадский понимал, что научная «действительность значительно разнообразнее и сложнее, и что религиозные и натурфилософские корни научного знания никуда не исчезли и являются питательной средой для многих и многих ученых».[5]

В качестве доказательства этой мысли можно привести слова лауреата Нобелевской премии по физике Игоря Евгеньевича Тамма, на которые затем часто ссылался его ученик Юрий Иванович Кулаков, создатель теории физических структур: «Если Вы хотите стать настоящим физиком, а не высококвалифицированным ремесленником, Вы не должны исключать возможности существования иных форм реальности, отличных от формы существования материальной действительности. Вы должны читать и внимательно изучать авторов, не входящих в список обязательной литературы, предлагаемый официальной философией, и, прежде всего, русских философов — Бердяева, Лосского, Соловьева, Франка. Они о многом догадывались, хотя не могли сформулировать идею всеединства на строго математическом языке».[6]

Вряд ли, однако, такое математическое выражение всеединства окажется для всех приемлемым и единым. Даже если философы предлагают подобные выражения, можно не сомневаться, что за этим последует критика со стороны других философских школ и господствующей в науке парадигмы, затрудняющие дальнейшее развитие высказанных идей о всеединстве, порой, морально или физически уничтожающие такого философа. В трактате «Столп и утверждение Истины» (1914) выдающийся русский мыслитель Павел Александрович Флоренский как раз вывел такую логическую формулу всеединства. Он подверг анализу явление антиномии (греч. αντινομία — «противозаконие», противоречие) и обосновал ту мысль, что всеединство истины формально должно выражаться той же символической записью, которой выражается принцип антиномии:


P = (p ∩ – p) ∩ V.


«Антиномия (P) есть такое предложение, которое, будучи истинным (V), содержит в себе совместно тезис (p) и антитезис (– p), так что недоступно никакому возражению».[7]  В самом деле, истина по определению должна включать все возможные отрицательные утверждения: на высказывание «это книга» (А) можно возразить «это не книга, а бумага» (не-А, В), которое можно оспорить утверждением «это не бумага, а знания» (не-В, С) и т.п., при этом все отрицания будут верно отражать различные свойства одного и того же предмета, о котором ведется речь. 

Для того, чтобы обозначить условие, без которого полученное выражение не будет выражать собой истину, Флоренский добавил к формуле символ V (от лат. Veritas — «Истина»), потому что формально обыкновенная ложь Λ (перевернутый символ V) будет соответствовать той же самой записи принципа антиномии:


Λ =  (p ∩ – p).


Это объясняет, почему для математика, который в своих умозаключениях опирается  на символы тезиса (p) и антитезиса (– p) между истиной и ложью может не оказаться формальной разницы. Как остроумно заметил Герман Вейль, формалист отождествит «красное» и «круглое», если в его абстрактном мире или в его теории любое «красное тело» окажется «круглым».[8] Антиномийная формула Флоренского объясняет, почему в истории науки мы неизбежно сталкиваемся с «революционными переворотами», когда научная теория, которую долгое время считали истинной, вдруг обнаруживает в себе неточность, после чего теория начинает восприниматься как недостаточно полная, а в целом — как ложная. Поскольку наука опирается на линейную логику, а само развитие науки происходит по другой, нелинейной логике, то научное сообщество просто не способно сразу определить, что в господствующей теории или общепризнанной научной парадигме является истинным, а что ложным.  

Павел Флоренский обнаружил водораздел всеединства, в котором по формальному признаку объединяются даже такие несовместимые понятия как «истина» и «ложь», и открытие такого выражения уникально тем, что оно непосредственно сообщается с известным в логике доказательством Альфреда Тарского о невозможности построения универсального арифметического множества. Раз все утверждения либо истинны, либо ложны, то задача на выражение всех истинных утверждений ведет к появлению класса А, о котором можно сказать, что «все выражения данного класса истинны», и класса В, о котором можно сказать — «истинно то, что все выражения данного класса ложны». Тарский считал, что построение универсального (всеединого) множества, охватывающего классы А и В, невозможно уже потому, что об одной и той же формуле нельзя сказать, что «данное выражение истинно», а также «истинно то, что данное выражение ложно». Однако антиномийное выражение Флоренского (p ∩ – p) в нелинейной логике как раз оказывается таким построением. Мы можем сказать, что равенство 1=0,999…∞ истинно, хотя в то же время будем считать истинным другое утверждение, что целое (p) не может быть равно его части или нецелому (– p).

На доказательстве Альфреда Тарского, следствием которого является невозможность конечного выражения истины средствами формальной системы, был построен принцип фальсификационизма Карла Поппера, однако мы убедились, что существуют нелинейные выражения, которые не укладываются в общепринятый линейный шаблон «третьего не дано», а значит, в нормальном мышлении действуют другие законы, которые выходят за рамки концепции научного формализма. Поэтому опровержение некоторой архаичной теории еще не означает, что в ней не было ничего истинного и что она не могла при более благоприятных условиях развиваться дальше. Для историка науки интерес представляет не только форма научных парадигм, не только их последовательная смена, а те условия, которые позволяют либо не позволяют теориям развиваться дальше. И вот здесь мы впервые подходим к любопытному феномену гностических систем: внешние условия, необходимые для развития теорий, находятся в зависимости от внутренних установок — от мировоззрения самого мыслителя. 


Биологам феномен внешне-внутренней зависимости хорошо знаком из той существующей на глобальном уровне взаимосвязи между биологическими организмами и средой их обитания, которая принимает участие в формировании климата на планете. Проще и нагляднее всего это демонстрируется на экологической модели, связывающей количество растительности на Земле с уровнем кислорода в атмосфере, при недостатке которого повышается концентрация углекислого газа и возникает парниковый эффект, глобально влияющий на климат. 

Не секрет, что благоприятные для биологических классов и видов условия зависят от непрерывных атмосферно-климатических процессов. Автотрофные растения способны с помощью солнечной энергии преобразовывать неорганические соединения в органику, гетеротрофные виды живут за счет питания органическими веществами, а деструкторы органики — грибы и бактерии — перерабатывают ее в минеральные вещества. Другими словами, в экосистеме преобразуется не только углекислый газ в кислород и обратно, в ней преобразуются колоссальные объемы азота и других химических элементов. То есть живое вещество всегда циркулирует в соответствии с биогеохимическим циклом, темпы которого задаются самими обитателями планеты, так что на глобальном уровне возникает динамическое равновесие, хотя на локальном уровне среди организмов преобладают неисчислимые противоречия и конфликты, далекие от равновесия хаотичные состояния. Если неравновесное состояние возникает на глобальном уровне, неизбежно происходит климатический или парадигмальный сдвиг. 

Философия, как очень метко заметил Вернадский, в самом деле, образует ту самую «атмосферу», при которой становится возможно зарождение новых подходов и видов познания. Во всех гностических системах философия представляет собой обобщающий фон или, выражаясь языком экосистем, «среду обитания», включающую в себя градацию климатических зон и ареалов возникновения теорий. Резкое изменение климата влечет за собой поистине катастрофические последствия, изменяющие до неузнаваемости среду обитания. Впрочем, даже резкие климатические сдвиги в период смены парадигм не ведут к уничтожению всех остальных форм познания. Как и в природе, непрерывность эволюции достигается только во взаимодействии разных видов жизни и опыта. Поэтому даже после всех климатических сдвигов и катастроф на Земле сохранились реликтовые виды эндемики — представители флоры и фауны, которые нигде больше не встречаются, кроме одного ареала, скажем, на островах Мадагаскар или Сокотра. 


Сравнивая эволюцию биосферы Земли и развитие гностических систем, в целом можно выделить четыре крупных сдвига, сопоставимых по своей значимости с геологическими и климатическими сдвигами, происходившими на протяжении нескольких миллиардов лет в Ахрейской, Палеозойской, Мезозойской и Кайнозойской геологических эрах.



Рис. 3. Таблица смены геологических эпох


Разумеется, периодизация геологических эпох во многом носит условный характер, встречаются различные ее варианты. Чаще всего Архейская эра не содержит периодов, потому что протерозой, как правило, выделяют в отдельную Протерозойскую эру. Но, поскольку возникновение одноклеточных и многоклеточных можно понимать как ранний и поздний этап одной эпохи, то в данном варианте протерозой включен в Архейскую эру по аналогии с остальными эрами, имеющими внутреннее деление. 

Приняв 160 тыс. лет за период развития генетически совместимых с современным человеком видов и собственно вида Homo sapiens, мы получим аналогичную модель из четырех продолжительных эр: Архейская или «язычество», когда из простых сигнальных систем через одушевление природы происходит формирование языка и абстрактных понятий; Палеозойская или «многобожие», когда возникают устойчивые пантеоны богов; Мезозойская или «единобожие», когда осознается существование единой причины всего сущего; Кайнозойская или «безбожие», когда единая причина теряет внешнюю связь с сознанием и начинает восприниматься как объективный научный закон. 

При необходимости из гностической эры «язычества» можно выделить отдельную «доязыческую» эру развития сигнальных систем, когда звуки еще не были упорядочены в связанную речь, способную вызывать отвлеченные образы. В таком случае Архейская эра с появлением одноклеточных полностью совпадет с древнейшим гностическим уровнем развития человека, когда вместо слов для общения использовались односложные звуки. Данная «фрактальная» модель, повторяющая в развитии человеческой культуры модель развития биосферы, возникает отнюдь не случайно, поскольку в ней отражена общая для биогенеза и ноогенеза закономерность — каждая следующая эра протекает быстрее, чем предыдущая, что обусловлено возрастанием объемов внутренней информации, скорости ее передачи и усвоения. Ту же закономерность роста объемов информации и ускорения ее передачи можно наблюдать и в развитии техносферы, создаваемой человеком.



Рис. 4. Таблица развития гностических систем


На существование зависимости между ходом времени и перемещением информации внутри  биологических систем впервые обратил внимание академик Вернадский. Изучая различные скорости размножения организмов или «скорость передачи жизни», он ввел соответствующую формулу, связанную с геометрической прогрессией:


Nn = 2n Δ,


где Nn — число организмов, возникших за n количество дней, Δ — коэффициент прироста поколений в астрономические сутки. Оказалось, что для бактерий «скорость передачи жизни» при таких параметрах примерно равна скорости распространения звука — эту предельную для всех одноклеточных величину Вернадский использовал в качестве биосферной константы.[9] Понятно, что эта же константа передачи опыта была характерна для зарождающейся ноосферы, когда человек мог использовать только звуковые сигналы, передаваемые через воздушную среду. Однако с появлением письма и счета, технических изобретений и научных открытий скорость передачи опыта неуклонно росла, и теперь с помощью современных спутниковых коммуникаций возможна передача информации со скоростью, близкой к скорости света.

Данное обстоятельство наводит на мысль о том, что на субгенетическом уровне в биологических системах тоже протекают процессы скоростного обмена информацией, превышающие скорость химических реакций. В многоклеточных организмах миллиарды синтезируемых веществ действуют как единая согласованная система, различные участки генома активируются при дифференциации клеток, а память в сети нейронов и в других тканях организма хранится нелокально, по принципу голограммы, когда из одной части можно восстановить целое. Так что генетики научились выращивать ткани не только из стволовых (недифференцированных) клеток, но теперь они способны восстанавливать ткани роговицы глаза даже из клеток кожи.


Принципиальные отличия биологических организмов от неживой материи с самого начала вызывали ожесточенные споры в научном мире. Редукционисты конца XIX — начала XX веков пытались свести внутриклеточные процессы и феномен жизни к известным из классической физики механическим процессам. Виталисты возражали им, указывая на свойства живого вещества, которые не могут быть сведены к свойствам косной материи. Одним из первых обоснований концепции виталистов стали опыты Ганса Дриша по удалению нескольких эмбриональных клеток из зародыша морского ежа, в результате чего развивался полноценный организм. Очевидно, подобные эксперименты, а также ряд биологических явлений, таких, как регенерация тканей, не укладывались в механическую парадигму редукционистов. Для восполнения данного пробела, виталисты выдвинули гипотезу о существовании особой  биологической среды или биополя.

Поиски такого поля привели Руперта Шелдрейка и его последователей к созданию теории морфогенетических полей, через которые поддерживается причинно-следственная связь между частями организма и интегральный топологический порядок, определяющий функциональную активность ДНК в тех или иных клетках.[10] Морфогенетические поля позволяют создавать математические модели, демонстрирующие, почему каждая клетка и каждая молекула внутри нее ведет себя так, как если бы она была информирована о состоянии всего организма и окружающей среды. Однако зафиксировать материальных носителей подобного рода биополей никому не удавалось.

Другое направление, критикующее как редукционистов, так виталистов, получило название органицизма или организменной биологии, где главный акцент был смещен с поисков биополя на изучение отношений и организующих связей внутри биологических систем. Вместо механистических функций Росс Харисон ввел представление о паттерне — системном взаимоотношении, определяющем конфигурацию или форму организации, а Джозеф Вуджер предложил «искать организующие связи живой структуры на всех уровнях, высших и низших, грубых и тонких»,[11] так как считал, что химические реакции и организующие связи способны дать исчерпывающие понимание феномена жизни и всех биологических систем. 

Развитие организменной биологии привело к осознанию того, что одним из главных принципов всего живого является создание взаимосвязанных вложенных структур, когда различным вложенным уровням (ядро, клетка, ткани, органы, системы органов, существо, сообщество живых существ) соответствуют разные свойства, зависящие от положения всех остальных уровней, но не существующие в том же виде на других уровнях. Поэтому понять систему путем анализа, то есть сведением всех ее функций к отдельным деталям, невозможно. Таким образом, именно в органицизме сложилось четкое представление о том, что целое не является простым сложением частей, что для их сосуществования требуется нечто, проявляющееся через взаимосвязь или отношение всего целого и его частей, другими словами, через континуальную сущность пространства-времени.

В популярной книге «Паутина жизни» (1997) физик-теоретик и философ Фритьоф Капра ярко и доступно изложил основные мысли и направления концепции органицизма: «Идеи, выдвинутые организменными биологами в первой половине нашего столетия, способствовали зарождению нового способа мышления — системного мышления, опирающегося на связность, взаимоотношения, контекст. Согласно системному взгляду, существенными свойствами организма, или живой системы, являются свойства целого, которыми не обладает ни одна из его частей».[12] Как известно, Фритьоф Капра совместно с Томасом Матусом и бенедиктианским монахом Дэвидом Стэндл-Растом впервые расширил исследование научных парадигм Томаса Куна на «донаучный» этап развития человечества, обнаружив при этом многочисленные параллели между религиозными и научными представлениями, открывающими путь «Причастности ко Вселенной». [13]


Между тем, парадигмальный подход предполагает, что зерна и ростки нового знания могут содержаться даже в тех теориях, которые подвергаются критике и считаются отжившими свой век. Так что призыв Фритьофа Капра к отказу от Картезианской аналитической философии или Ньютоновой механической картины мира, конечно, не следует понимать как запрет на исследование данных ареалов истории науки. Такой соблазн продвижения одной парадигмы за счет угнетения других всегда возникает на стыке исторических эпох. Но, как уже было сказано, смена одних видов парадигм другими не является самоцелью эволюции. Достижение непрерывного развития, не приводящего к тупиковым ситуациям, невозможно без сохранения самых разных форм жизни в биологических системах и без сохранения теоретического и мировоззренческого разнообразия в гностических системах. Более того, никакой окончательной смены парадигмы не происходит как раз до тех пор, пока не будет найден приемлемый вариант, при котором прежние парадигмы займут в новой гностической системе подобающую нишу.

Вложенность структур существует не только в биогенезе, она присутствует в любой культурной среде, и в самой науке, которая является частью интеллектуального наследия человечества. Так, без Декартовой системы координат невозможно себе представить не только механистическую концепцию, но и все нынешние физические, биохимические и прочие нелинейные концепции. Если взглянуть, что называется «под микроскопом», на теоретические построения в естествознании, то окажется, что каждое такое построение по большому счету является редукционизмом, поскольку в нем используются термины математики, а сама математика невозможна без метафизических допущений, которые, в свою очередь, всегда содержат значительный элемент веры, состоящий из древнейших ментальных кодов, без которых не сложился бы ни язык, ни тот самый разум, которым так гордится человек.

Когда ученый атеист заявляет, что из его материалистической теории изгнана всякая «метафизика» и «вера», что он принимает в ней лишь то, что можно увидеть, потрогать, почувствовать или измерить, то он в точности уподобляется средневековому алхимику, который за несколько столетий до него заявлял об открытии «истинной тинктуры», исцеляющей все болезни, ничего не зная о микроорганизмах, клеточном строении и генетике собственного тела. Разница между ними только в том, что один в принципе не мог увидеть своим невооруженным глазом фантастический мир микробиологии, а другой понятия не имеет, из чего возникли те идеальные математические абстракции, скажем, «нуль» или «бесконечность», которыми он ежедневно пользуется в науке, но которые сами по себе отнюдь не принадлежат миру материальных объектов. Если бы ученый не на пустом слове, а на деле последовательно исключил бы из своей теории и из своих мыслей всякую «метафизику» и «веру», мы бы увидали перед собой жалкое зрелище, рядом с которым даже пещерный троглодит или павиан, раскалывающий кокосовый орех камнем, выглядел бы этаким всезнающим снобом-интеллектуалом, если не академиком.

Наука, и в особенности математическая наука, как заметил выдающийся советский математик Андрей Николаевич Колмогоров в предисловии к книге Лебега «Об измерении величин» (1960), действительно, стыдится своего происхождения.[14] Видимо, по этой причине исследования в увлекательнейшей области истории и философии науки ведутся далеко не во всех университетах либо вообще исключены из программы образования. Хотя именно в истории науки откладывается тот генофонд, из которого сформированы все нынешние теории и из которого будут формироваться теории далекого будущего. Так что, казалось бы, вполне рациональное желание научного сообщества ограничить доступ к первоисточникам науки, во многом ошибочным и несовершенным воззрениям, во имя процветания новейших теорий, стоящих на переднем рубеже познания, в долгосрочной перспективе заводит научную мысль в эволюционно-экологический тупик, поскольку это нарушает основополагающий принцип развития любых систем, а именно непрерывность и преемственность накопленного в них опыта.


Нет никакого смысла бороться с историей и целенаправленно уничтожать прошлое, это  есть путь самоуничтожения системы, которая надеется таким образом самоутвердиться, обрубая, порой, ту единственную ветвь, на которой данная система вызрела. Об этом уже столько раз было сказано, что повторение новозаветных слов «многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19, 20) или публицистического штампа «без прошлого нет будущего», кажется излишним.

Однако то критическое состояние, к которому вплотную подошла человеческая цивилизация, погруженность целых народов и континентов в непримиримую борьбу с культурно-историческим наследием, когда фальсифицируются целые пласты истории, говорит о том, что ментальный кризис, ограничивающий возможности для дальнейшего развития, переживает сегодня само человечество, сама культура и разумная жизнь, а не только существующая в науке парадигма. Ускоренные темпы обмена и распространения информации перевели человечество в квантовый режим, при котором происходит утрата свойств непрерывности. В таких условиях не составляет труда переписать все прошлые состояния системы в иной конфигурации. И, хотя это приведет к быстрому насыщению, истощению и исчезновению «квантового объекта», в самой системе всегда сохраняется способность к рекомбинации содержащейся в ней информации и к продолжению своего движения, в результате чего дискретные кванты света можно представить непрерывными волнами. Данный «дискретно-волновой парадокс» квантовой физики (эквивалентность непрерывностной формулировки Шредингера и матричной формулировки Гейзенберга) совершенно аналогичен тому, что мы наблюдаем в эволюции биосистем, когда некоторое дискретное или конечное время жизни отдельной особи (онтогенез) через рекомбинацию генов в процессе размножения ведет к непрерывному видоизменению всей популяции на протяжении миллиардов лет эволюции (филогенез).

Если будет найдено экспериментальное доказательство тому, что корпускулярноволновая природа света и принцип дополнительности Нильса Бора объясняется тем, что на внутриквантовом уровне проистекают процессы информационной рекомбинации с приданием системе нового импульса, аналогичные генетическим рекомбинациям внутри биологических систем, то, несомненно, тогда состоится давно нарождающийся в науке парадигмальный переворот: если раньше биологию пытались свести к физике, то после вдохновляющих успехов генетики сложились предпосылки для рассмотрения квантовой физики, лежащей в основе всего мироздания, через призму биологических процессов. 

Что касается самого феномена жизни, то здесь, как вообще в истории науки, не стоит торопиться и отбрасывать теории, не совпадающие с научным «мейнстримом», который выражается на данный момент убежденностью в том, что живое случайным образом может зародиться из неживой материи. Собственно, в этом и состоит тонкая разница между витализмом и органицизмом, допускающим такое скачкообразное усложнение организующих связей, при котором из косной материи зарождается жизнь, и опыты в искусственных условиях показали, что получить ряд элементов органики из неорганики, действительно, можно. Однако идеи виталистов вполне могут получить неожиданное подтверждение в будущем, если само скачкообразное усложнение связей обусловлено переносом в химическую среду некоторого связанного квантового состояния. 

Более того, если полностью отбросить и придать забвению воззрения виталистов, то придется отказаться от многих плодотворных подходов, включая сюда и всеохватную философскую концепцию Вернадского, представлявшего биосферу в качестве особого выделенного поля Земли и неоднократно, вопреки большинству ученых, высказывавшего мысль о вечности и космичности жизни, ссылаясь на флорентийского биолога XVII века Франческо Реди, согласно которому «все живое происходит от живого» («Omne vivum e vivo»).[15] Поэтому, вполне вероятно, нам еще только предстоит открыть подлинный смысл и значение слов Вернадского: «Признавая биогенез, согласно научному наблюдению, за единственную форму зарождения живого, неизбежно приходится допустить, что начала жизни в том космосе, который мы наблюдаем, не было, поскольку не было и начала этого космоса. Жизнь вечна, постольку, поскольку вечен космос, и передавалась всегда биогенезом. То, что верно для десятков и сотен миллионов лет, протекших от Архейской эры и до наших дней, верно и для всего бесчисленного хода времени космических периодов истории Земли. Верно это и для всей Вселенной».[16]     


Продолжение следует ...




[1] Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С.250, 286

[2] Khun T. The Copernican Revolution. Cambridge, Mass., 1957.

[3] Коперник Н. О вращении небесных сфер. М., 1964. С.169, 170 

[4] Аксенов Г.П. В.И. Венрадский о природе времени и пространва. М., 2012. С.240

[5] Там же. С.241

[6] Кулаков Ю.И. Теория физических структур. Новосибирск, 2004. С.36

[7] Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М., 1990, ТI. С.152

[8] Вейль Г. Математическое мышление. 1989. С.79

[9] Аксенов Г.П. В.И. Вернадский о природе времени и пространства. М., 2012. С. 55

[10] Исаева В.В., Преснов Е.В. Топологическое строение морфогенетических полей. М., 1990. С.44 

[11] Haraway, Donna Jeanne. Crystals, Fabrics and Fields: Metaphors of Organicism in Twentieth-Century Developmental Biology, Yale University Press, 1976. P.139

[12] Capra F. The Web of Life. 1997. (Капра Ф. Паутина жизни. Новое научное понимание живых систем).

[13] Capra F., Steindl-Rast D., Matus T. Belonging to the Universe: Explorations on the Frontiers of Science and Spirituality, 1991.

[14] Лебег А. Об измерении величин. М., 1960.

[15] Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. М, 1988. С.296 

[16] Вернадский В.И. Начало и вечность жизни // Живое вещество и биосфера. М., 1994. С.262-283



Baltu klubs | Sociopsiholoěijas asociâcija | Lielâs Mâtes Sapulce | Lâču kopa