Par mums Raksti Dzeja Galerija Saites Iespηjas Venera Pasβkumi Jautβjumi

Назад

.DOC Версия для печати


В.А.КОЗАР

художник, председатель Украинского отделения МЦР, Киев

 

Творческий синтез в искусстве и поиск новых форм жизни

 

Искусство объединит человечество. Искусство едино и нераздельно. Искусство имеет много ветвей, но корень един. Искусство есть знамя грядущего синтеза. Искусство – для всех. Каждый чувствует истину Красоты. Для всех должны быть открыты врата «священного источника». Свет искусства озарит бесчисленные сердца новой любовью.

Н.К.Рерих

 

Через красоту подойдете.

Н.К.Рерих

 

И склонитесь перед принесшим ее – Красоту Великого Мира.

Зов. 26.07.1922

 

Видеть глазами сердца; слышать гул мира ушами сердца; прозревать будущее пониманием сердца; помнить прошлые накопления сердцем, – так нужно стремительно идти путем восхождения. Творчество обнимает огненный потенциал и насыщается сокровенным огнем сердца. Потому на пути к Иерархии, на пути к Великому Служению, на пути Общения синтез есть единый светлый путь сердца. Как изучать явленные лучи, если нет пламени, утвержденного в сердце?

Сердце, 1

 

            «История искусства – есть история борьбы за свет». Так высказался Ле Корбюзье по поводу предназначения окон в новой урбанистической архитектуре. Он был прав, в этом узком смысле, давая определение совершенно конкретному явлению. В широком же смысле – природа Света глубже и таинственнее, чем просто утилитарное его применение.

            Когда мы говорим об искусстве, о красоте, – в нашем воображении возникают эпохи, наполненные Светом Красоты, от которой рождаются радость, воодушевление, воспламенение чувств, таинственных воспоминаний и желаний, пробуждается стремление к Прекрасному, к творчеству, к созиданию. Перед нами словно проносится нечто светоносное – озаряющее, вдохновляющее на возвышенное, что приоткрывает занавес древних эпох, возвращает к мечте о Золотом веке. Будто в калейдоскопе, проходят светлые эпохи культур Египта, Греции, Индии, Китая, Византии, Скандинавии, Киевской Руси, эпохи Готики, Романеска, Возрождения, Романтизма… Те классические эпохи, чье искусство достигало таких высот прекрасного, о которых мы говорим как о высшей Божественной Красоте. Ее Свет мы ощущаем как ниспосланную свыше Благодать, струящуюся энергию Любви, Радости, Гармонии и Мудрости. Свежесть этих эпох настолько реальна и действенна, что нам поневоле приходится задуматься о Вечности, Единстве и Бесконечности; об условности времени и пространства, и тем более – об иллюзии пустоты нашего видимого пространства.

            Понятно, что каждая эпоха имея свои черты, испытывает своеобразное веяние Космического ветра. Но во все эпохи этот ветер поднимает отдельные личности на большую высоту. Стихия подъема дает такому субъекту масштаб, энергетику, плодовитость творца, воспламеняет работу его центров.

            Осознание нами сегодня этого удивительного, таинственного явления, лежащего в основании сущности Красоты и деятельности человека, явления, называемого творчеством, – есть наиважнейшая задача, задача жизни. Это фундаментальное явление в жизни Космоса, Природы, человека еще именуют творческим синтезом, а в Учении Живой Этики – творчеством Космического Магнита, всепроникающим дыханием Матери Мира, дыханием Космоса, творчеством Космического Огня, творчеством Разума Космоса, творчеством Сердца Космоса. «Только сердцем прозреваем красоту мира, явленного Сердцем Космоса» [17, 76]. В созидании жизни, новых ее форм принимает участие целый комплекс, беспредельное многообразие явлений одухотворенной Вселенной. Сияние Красоты одухотворенного Космоса такое ослепляюще-гигантское, что для слабого зрения организмов небезопасно, говорится в Живой Этике. Николай Константинович Рерих выразил эту мысль так: «Люди, имеющие перед собой все могущественные цвета Божественного неба и земли, – они пытаются ослепить себя, лишь бы не допустить давно сужденную им радость. Но, одев все серые, желтые и черные стекла, рассудок людей все-таки пытается пробиться и доказать мощь цвета. В наши дни начинают вспоминать связь музыки с цветом; начинают вводить в церковь цветные освещения для концентрации настроения; начинают лечить цветом» [12, с. 97].

            Может быть, ослепляющее воздействие горнего, космического Света для большинства землян было невыносимо, и потому после озаряющих светлых эпох наступали темные эпохи – затмения. В такие периоды особые страдания испытывали люди, которые этот Свет неугасимый вынуждены были нести во тьме одиноко, скрывая от окружающих. Чередование Светлых и Темных эпох составляло единую цепь Жизни, связующей нитью которой был творческий синтез Космоса и его последователей – людей-творцов. «Порыв творчества не должен угасать из-за несвоевременности. Каждому порыву творчества созидателя даны свобода и своя твердыня» [17, 76]. Но самое прекрасное люди порой отвергали. XIX век явил весь драматизм борьбы Света и Тьмы, старого и нового. И все же поиски, устремления эволюционно были направлены к синтезу.

            XX век явил миру пафос революционного восторга по поводу открывшихся возможностей развития человека и преобразования жизни в новые формы. Появились всевозможные манифесты: К.С.Петрова-Водкина, В.В.Кандинского… Афористично сказано на эту тему у Рериха: «Искусство есть знамя грядущего синтеза» [10, с. 149]. Но прежде он заключил: «С 1914 года человечество пришло в космическое беспокойство. Пока одна часть людей занялась плохо объяснимой стрельбой, другая инстинктивно задвигалась. С числом убитых возрастало число путников по всем путям передвижения. Явное уменьшение людей вызывало чрезвычайное переполнение городов и гостиниц. Все поднялось. Все поехало. И как сонный человек в кошмаре, правительства замахали руками, пытаясь преградить путь блуждания народов затруднениями виз и разрешений. Но поток сквозь пальцы устремился.

            Уже девять лет бродит человечество. Толкается из угла в угол. Произнесло весь словарь добра и поношения. И сам земной шар сделался малым. Но среди судорог, среди опасных взлетов за поисками чудесного края начинают расти крылья. И мысли начинают клубиться выше, и сквозь дым мечтаний начинают светить возможности действительных достижений» [13, с. 112].

            В осмыслении этого процесса можно легко потерять нить, если не понять два главных направления, по которым шли, в основном, поиски новых форм в искусстве и жизни. Первое направление было нацелено на изучение древних эпох, народного примитива и икон; миров инобытия, пространств других измерений, одухотворенной Вселенной, Космоса – именно в них виделись пути обновления жизни и искусства. Другое направление искало этого обновления в техническом прогрессе, в достижениях экспериментальной науки, дававших могущество человеку и открывавших перед ним огромное пространство для творческой деятельности в пределах коры Земли и коры собственного мозга. К сожалению, воспаленный интеллект человека порождал множество новых форм и абстракций, не имеющих никакого отношения к жизни одухотворенного Космоса, Природы, Духа самого человека. В этом направлении тоже было стремление к синтезу, но механическому. И оно привело к глубокому кризису в искусстве, отразившему и общий кризис жизни в начале XX века.

            Лучше всех это почувствовал Н.А.Бердяев. Он писал: «То, что происходит с миром во всех сферах, есть апокалипсис целой огромной космической эпохи, конец старого мира и предвиденье нового мира. Это более страшно и более ответственно, чем представляют себе футуристы. В поднявшемся мировом вихре, в ускоренном темпе движения все смещается со своих мест, расковывается стародавняя материальная скованность. Но в этом вихре могут погибнуть и величайшие ценности, может не устоять человек, может быть разодран в клочья. Возможно не только возникновение нового искусства, но и гибель всякого искусства, всякой ценности, всякого творчества… И вся задача в том, чтобы в этом мировом вихре сохранить образ человека, образ народа и образ человечества для высшей творческой жизни. Эта задача стоит в искусстве, эта же задача стоит в жизни. Она противостоит футуристической жизни и футуристическому искусству. Ее выполнение не может быть достигнуто ни призывами к прошлому, ни охранением этого прошлого. Футуризм должен быть пройден и преодолен и в жизни, и в искусстве. Преодоление же возможно через углубление, через движение в другое измерение, измерение глубины, а не плоскости, через знание, знание жизненное, знание бытия. <…> Сказано, что и в конце времен люди будут жениться и выходить замуж, будут торговать и покупать. И в высших сферах культурного творчества многое извне как бы останется по-старому, внутренно же все будет объято пламенем. И те, которые уже ощутили и познали действие этого пламени, несут великую ответственность и должны совершать работу духовного перерождения человека и внутреннего просветления всякого творческого его деяния <…> переход в новый мировой эон, в котором всякое творчество будет уже продолжением Божьего творения мира» [1, с. 22–23].

            Еще ранее И.-В.Гёте подметил: «Никогда, быть может, не уединялись и не распылялись индивиды больше, чем в настоящее время. Каждый хочет представлять собой и развертывать из себя вселенную. Но страстно вбирая в себя природу, человек вынужден брать вместе с ней и традицию – все то, что создано другими <…> отсюда должно возникнуть единогласие, то, что в искусстве называют стилем и благодаря чему индивиды будут все теснее сплачиваться в правом и хорошем, а в силу этого и больше выдаваться, пользоваться более благоприятными условиями, чем при карикатурном стремлении удалиться друг от друга в своем диковинном своеобразии» [3, с. 149–150]. «Ввиду этого мы обязательно должны представлять себе науку как искусство, если мы ждем от нее какой-либо цельности. И последнюю мы не должны искать при этом в самом общем, в трансцендентном» [3, с. 148]. В этом фрагменте Гёте прочувствовал все то, что станет роковым в 20-е годы ХХ века, когда тенденция «уединения» и «распыления» индивидов достигла кульминации и, как следствие, вырождения искусства.

            В Учении Живой Этики говорится: «Слово материализм приняло чудовищное понятие. Вместе с тем, материализм происходит от вездесущей сущности силы Беспредельности. Почему такое извращение космической силы? Символ Матери Мира, дающей всему дыханию Космоса форму и назначение, претворяющей ядро в неисчислимые проявления, увенчал нашу Землю красотою.

            Матерь Мира – великая творческая сила в нашей сущности.

            Ты жила в культах древних, как земля, как солнце, как огонь, как воздух, как вода. Ты всему даятельница; Ты, всему откровение дающая! Ты, явившая человечеству великое радостное познание Матери; Ты, указавшая подвиг и сокрывшая лик Свой; Ты, давшая нам явление пространственного огня; принявшая на плечи Твои тяжесть человеческих действий; Тебе появим мольбы вернуть нам нашу утерянную улыбку. Яви нам овладение священной огненной силой!» [17, 38].

            «Беспредельна красота Космоса», – утверждает Учение Света [17, 97]. Но почему так слеп, так нечувствителен стал человек – эта живая частица мироздания, когда беспрерывно и повсеместно творят Красоту гигантские силы космической беспредельности? Почему произошло его отмежевание от Единства Природы, которое невозможно разъединить в сущности своей? Почему человек обособился и устремился к собственности, потребительству, самоуничтожению вместо радостного духовного созидания, самоусовершенствования?

            Но все эти вопросы возникают только у тех людей, у кого выработано космическое сознание, восприятие мира не только умом, но и сердцем – органом чувствознания, органом познания. Только для таких людей творчество, искусство есть способ познания и созидания жизни; только перед ними открываются врата творческого синтеза, способного познавать космическую суть явлений, проникать в глубины времени – прошлого и будущего, чувствовать их в настоящем и, самое главное – ощущать пространство не как пустоту или видимую поверхность, а как красоту и многомерность мира.

            В удивительной книге Учения Живой Этики «Беспредельность» научным языком, но доходчиво и красиво изложен механизм творческого синтеза, того самого, о котором мы читаем в самых древних учениях. И приятно видеть, чувствовать то общие оттенки, то общее звучание, которые роднят наше народное творчество и творчество тех светочей духа, что жили на нашей Земле. Невольно возникает мысль о родстве и естественности, о преемственности, о тождественности, о параллелях поисков, о единстве путей развития в искусстве, в науке, в жизни.

            «Согласованность может быть выявлена только тому, кто сам приобщен к космическому магниту. Когда синтез явленного духотворчества водворится в жизни (выделено мною. – В.К.), тогда можно напитать человечество всеми высшими энергиями. Тончайшие нити не могут быть восприняты теперь, потому – крутой подъем или крутой спуск. Человечество воспринимает лучи, проявленные огненным стремлением космического магнита, но только сознательное восприятие даст подъем» [17, 254].

            «Только синтез, отвечающий всему огненному сознанию и содержащий все огни духа и сердца, может утвердить психодуховность и психожизнь» [17, 253].

            «Зная космическую вибрацию как закон творческого магнита, можно утвердить сознание. Так Мы творим созвучием космической вибрации» [17, 247].

            Единство путей, о котором речь шла выше, подтвердила и наука, в частности найденные археологами в XX веке изделия искусства, предметы быта. Например, украшения из цветного стекла и эмали, обнаруженные при раскопках в селах Украины и в Киеве, сохранившиеся плавильные печи и мастерские: «Производя раскопки в поисках древней стены Киево-Печерской Лавры <…> наткнулись на остатки какой-то стеклоплавильной мастерской. При детальном ее изучении оказалось, что там изготовлялись смальты для мозаичного украшения Успенского собора (конец XI века). Анализ этих смальт показал сходство их с софиевскими. В Киеве, можно предположить, было три мастерские, которые изготовляли смальты» [8, с. 48].

            Еще пример. Раскопки, приуроченные к 1200-летию Галича, вскрыли «Золотий тiк» («Золотой ток») – целый двор мастерских варки цветного стекла, изготовления эмалей, плавки металлов. Название на карте Украины древних сел, где в старину варили стекло, со словом «гута» (сарай или изба с печью для какой-либо выделки) говорит о давности и широком распространении плавильных печей для варки стекла и плавки металлов. Искусство варить цветное стекло, выплавлять эмаль в IV–IX веках было очень высоким и славилось в Европе.

            Все эти находки ХХ века только подтверждают умозаключения М.В.Ломоносова и Н.К.Рериха, сделанные ими в разное время на основе творческого синтеза. Их чутью открылись картины прошлой жизни по неприметным для других деталям, «спрятанным» в земле и пространстве. Их выводы дали возможность изменить взгляд на культурную жизнь восточных и северных славян.

            «В Х веке техника изготовления перегородчатых эмалей и самых эмалевых масс достигает в киевских мастерских столь высокого уровня технического мастерства и совершенства, что изделия киевских мастеров проникают не только в другие города древней Руси, но и вывозятся в отдельные западноевропейские страны, где получают высокую оценку. <…>

            Об исключительно высоком мастерстве и техническом совершенстве применявшихся киевскими мастерами методов приготовления эмалей свидетельствует современник Ольги и Святослава, автор “Записки о разных искусствах” монах Гальмергаузенского монастыря близ Патеборна (Нижний Гессен), хорошо знакомый с техникой киевских мастеров, написавший в своем введении к трактату: “Если ты внимательно изучишь (трактат), то найдешь тогда <…> что в тщательности (приготовления) эмалей <…> открыла Руссия”» [2, с. 91].

            Изучая палитру цветов по древнерусским изделиям из цветного стекла, эмалей, смальты и цветным полам храмов и светских зданий, мы можем заключить: наши предки владели системой знаний о свете и цвете, умели искусно выполнять ряд взаимоувязанных действий от проекта до воплощения его в жизнь. Эти продуманность и согласованность поражают. Ведь, скажем, в том же Софийском соборе Киева все подчинено идее Света Небесного, сам храм есть чудесное оптическое устройство, в котором сквозное, перекрещивающееся по горизонтальным галереям освещение отражается от зеркального мозаичного пола, увлекает вверх, в центральный купол, где Вседержитель на золотом мозаичном фоне в оптическом смешении цветов казался древним русичам и в самом деле нездешним, мистическим, так же, как и Мария-Оранта. А неровные, волнообразные стены в сочетании с маревом, образующимся от благовонных курений, производили на верующих впечатление двигающихся: нетрудно было представить движущимися и фигуры стенописи. К тому же, благоговейно внимая величавому пению хора, человек переживал такое впечатление, будто переносился в небеса. Ощущение Божественной Красоты и Гармонии создавало самое искреннее сердечное религиозное чувство. Как писал Тарас Шевченко, «Благоговею пред тобою, / В безмолвном трепете дивлюсь; / Молюсь тоскующей душою, / Как перед ангелом молюсь» [19, с. 173]. Как видим, творческий синтез создателей древнерусских храмов смог подчинить тяжелые материальные средства идее Духа, живое дыхание которого преобразило самое твердое в свободно парящее сияние Неземной Красоты, той Красоты, к которой Русь будет стремиться все последующие века, но не достигнет. Возрожденный М.А.Врубелем и Н.К.Рерихом великий стиль продолжил и развил древнерусскую традицию и мог бы достичь вершин былого великолепия во всем комплексе жизни в новых формах, но условия времени не позволили этого сделать. Кстати, у Рериха выстраивается целый ряд образов, самоуглубленных, излучающих свет нового явившегося пространства, в котором не было застывших плоскостей плотного предметного мира. Мерцание светов свободно перетекало через контуры образов в динамические цвета живых форм.

 

* * *

            В Европе о творческом синтезе в науке и искусстве впервые заговорил И.-В.Гёте в труде, который он назвал «Учение о цвете». Науку писатель-мыслитель представлял как искусство. Но он не видел в Европе иной нации, кроме немцев, способной к целостному восприятию мира, к новому синтетическому мышлению: «Быть может, это покажется смелым, но в настоящее время нужно сказать, что, пожалуй, ни у одной нации совокупность этих элементов не лежит до такой степени наготове, как у немцев, хотя во всем, что относится к науке и искусству, мы живем в самой удивительной анархии, которая как будто все больше удаляет нас от всякой желанной цели. И все-таки эта самая анархия мало-помалу должна будет ввести эту широту в некоторые рамки, привести нас из рассеяния к единению» [3, с. 149–150].

            Удивительным чувствознанием обладал И.-В.Гёте, когда писал: «Цвета – деяния света, деяния и страдания» [4, с. 125]. В учении о свете и цвете великий немец раскрыл механизм духовного глаза: «Вся природа открывается чувству зрения посредством цвета. Теперь мы утверждаем, хотя это и может звучать странно, что глаз не видит формы, а только свет, темнота и цвет вместе являются тем, чем отличается для глаза предмет от предмета и части предмета друг от друга. Так, из этих трех строим мы видимый мир и вместе с тем делаем возможной живопись, которая способна вызвать на полотне видимый мир, гораздо более совершенный, чем им бывает действительный» [5, с. 131]. Интеллект человека все время стремится изобразить поверхность, как бы создать сам материал на бумаге или холсте, но ведь у него в руках – карандаш, или краска, или другой материал для отображения. Глупо мыслить на бумаге гипсом. Но тем не менее рассудку преодолеть это трудно без духовного прозрения. Гёте продолжает: «Глаз обязан своим существованием свету. Из безразличных вспомогательных органов животного свет вызывает к жизни орган, который должен стать ему подобным; так, глаз образуется на свету для света, дабы внутренний свет выступил навстречу внешнему. <…>

            В глазу пребывает покоящийся свет, который возбуждается при малейшем поводе изнутри или снаружи. Силой воображения мы можем вызывать в темноте самые яркие образы. Во сне предметы являются нам в полном дневном освещении. Наяву мы замечаем малейшее внешнее воздействие света; и даже при механическом толчке в этом органе возникают свет и цвета. <…> Цвет есть закономерная природа в отношении к чувству зрения. И здесь мы должны допустить, что у человека есть это чувство, что он знает воздействие природы на это чувство: со слепым нечего говорить о цветах» [5, с. 131–132].

            В этом заключении – вся суть научного открытия И.-В.Гёте и ключ к пониманию всех противоречий между учением о свете и цвете англичанина Исаака Ньютона и учением Гёте, породивших впоследствии конфликт методов познания западного и восточного. В научно-философской системе немецкого мыслителя используется тот же метод «недоказательности», которым пользовались философские системы древних, метод манифестации познанного опытным путем со всем пафосом восторга перед Красотой познанного Возвышенного, в котором убедительность самодоказанности в своей естественной Простоте, Красоте, Бесстрашии. Такой же метод присущ периоду XVII–XVIII веков. Им блестяще завершают эпоху Барокко выпускники Киево-Могилянской Академии Г.С.Сковорода и М.В.Ломоносов, обладавшие подлинным творческим синтезом, не омраченным страданием мучительных поисков царства духа XIX века.

            Останавливаемся на этом методе потому, что он несет в себе тот пафос радости, который ощущался позже в искусстве Николая Рериха. Пафос Божественной Красоты зазвучал новой песней также в книгах Живой Этики «Зов», «Озарение», «Беспредельность». Свежая чистая энергия этого пафоса напоминала все ту же энергию «Сада божественных песней» Г.С.Сковороды, возвышенных одиноких од М.В.Ломоносова, Г.Р.Державина, других настоящих романтиков. «Только чувство красоты даст синтез», – утверждает Живая Этика [18, 302].

            Открытые оптические законы смешения цветов перевернули мировоззрение Запада и произвели переворот в академическом искусстве, но застой в нем разразился кризисом.

            О том, что происходило в эпоху романтизма в Восточной Европе, в славянстве, в России, И.-В.Гёте только догадывался, не владея всей информацией. Творческий синтез он усматривал в сербских песнях. Но все же главный толчок дальнейшим поискам немецкого мыслителя и естествоиспытателя дали наработки Востока. Прикосновение к Востоку вдохновило Гёте на практические опыты со светом и цветом и дало возможность верно подметить ошибку непререкаемого авторитета Исаака Ньютона. Аналитический метод Запада не учитывал всю ту сложную жизнь света и цвета, которая протекала за пределами физического аппарата и ума человека – в духовном глазу человека и его духовном синтетическом центре – в сердце, излучающем невидимый свет духа. Философия Гёте и мысль Востока имели огромное влияние на становление западного научного мышления, на становление творческого синтеза в Европе.

 

* * *

            Если в конце XVIII века Европа пробуждалась к поискам новых форм в искусстве и жизни, то Россия еще спала в сумерках своих необозримых пространств. Никто не ожидал чего-то грандиозного от этой страны. Но по ней, апатичной, полусонной, шли безымянные странники, несущие в сердце своем давно зажженные светильники. Никто их не знал, разве что Господь наблюдал за ними из космических высей. Иногда только мерцал свет одиноких светил науки, искусства, религии, но в огромном мире они терялись. Российская земля отдыхала, ожидая своего времени.

            Эпоху странников в России, условно говоря, завершил странствующий философ, музыкант и учитель Григорий Сковорода (1722–1794), учившийся в Киево-Могилянской Академии. Так же, как и Михаил Ломоносов (1711–1765), украинский мыслитель обладал творческим синтезом и стремлением к познанию Духовного Света, Космической Вселенной. «Учение Сердца» Г.С.Сковороды и личный подвиг его жизни очень напоминали индийскую йогу, хоть и в оправе христианства. Презрев мир телесный, философ обращал взор в Сияние Истины, Красота Божественного Сияния была ему милее всех царств Земли. Его предстояние перед Беспредельностью, Вечностью, Красотой, Мудростью превратило его сердце в «Сад божественных песней»1, от мелодий цвета и света которых безмолвно и незримо вдохновлялись поколения, дивясь его подвигу, что был не под силу никому. Только в книге Живой Этики «Беспредельность» явлена Красота Духовной Вселенной, песнопевцем которой был последний странствующий философ, обладавший творческим синтезом сердца:

            Оставь, о дух мой, вскоре все земные места,

            Взойди, дух мой, на горы, где правда живет свята,

            Где покой, тишина от вечных царствует лет,

            Где блещет та страна, в коей неприступный свет.

            …И, по земле ходя, вселися на небесах [15, с. 27].

            Позже гениальный Гоголь в своей работе «В чем же наконец существо русской поэзии» подметил очень глубоко: «Крутой поворот был нужен русскому народу, и европейское просвещение было огниво, которым следовало ударить по всей начинавшей дремать нашей массе. Огниво не сообщает огня кремню, но, покамест им не ударишь, не издаст кремень огня. Огонь излетел вдруг из народа. Огонь этот был восторг, восторг от пробужденья, восторг вначале безотчетный: никто еще не услышал, что он пробудился затем, чтобы с помощию европейского света рассмотреть поглубже самого себя, а не копировать Европу; все только услышало, что он пробудился» [6, с. 220]. В этом фрагменте не поэтические аллегории или приемы, а точное чувствование космического процесса пробуждения огромного географического пространства. Только человек, обладающий творческим синтезом, может обнаруживать такие чувствования.

            У Ломоносова есть труд о цветном зрении, который до сих пор изучают студенты медицинских институтов, но который не изучают в художественных вузах. А между тем, четыре тысячи опытов ученого, проведенных с цветными стеклами, касались как духовного человека, его внутреннего пространства, так и природы северного сияния и Космоса. О Ломоносове следует сказать и как о воплотителе синтеза в мозаике, и как о создателе новой технологии изготовления смальты. Идея эта родилась в процессе изучения особенностей изготовления мозаик Киева XI–XII веков и увиденных во время путешествий по украинским селам гутных печей, где варили цветное стекло.

            «Посещение М.В.Ломоносовым Киева и изучение киевских мозаик, а также безусловное знакомство с новгородскими мозаиками, несомненно, сыграли большую роль в формировании и развитии монументально-декоративного стиля его мозаичной живописи, не говоря о том, что знакомство с киевскими, вероятнее всего, впервые пробудило в нем интерес к мозаикам вообще. Первые мозаики, набранные Ломоносовым в 1753–1754 гг., а именно: портрет Петра Великого, “Нерукотворный Спас” и образ “Богоматерь” по рисунку Сулимены, были выполнены им в монументальной манере под несомненным влиянием декоративно-монументальных мозаик киевских мастеров XI–XII веков, так как нигде М.В. Ломоносов не мог видеть мозаик, выполненных в монументальной манере, присущей только древнерусским художникам-мозаичистам» [2, с. 128].

            Как личность творческая, М.В.Ломоносов с увлечением взялся за возрождение мозаичного искусства Древней Руси. Специалисты отмечают, что он не только возродил, но и совершенствовал древнерусскую мозаику. Самое интересное то, что мозаики и материал были сделаны не рукой опытного художника, а «…великими и неусыпными трудами <…> советника Ломоносова», который за несколько лет привел их «в совершенство против римского, чего там боле двухсот лет доходили» [8, с. 80]. Его работа «Нерукотворный Спас» на два столетия предвосхитила открытие ценности мозаик для новых нахождений искусства в Европе. Только мастерская А.Фролова в ХХ веке смогла выполнить мозаики для воплощения вновь возрожденного Н.К.Рерихом того же великого древнерусского стиля.

            «В 1756 г. в торжественном Публичном собрании Академии наук М.В.Ломоносов прочитал “Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее”. Эта речь была издана в этом же году. Ученый, объясняя сущность своей теории, писал в “Обзоре важнейших открытий, которыми постарался обогатить естественные науки Михайло Ломоносов”, что им “предполагается новая элементарная система и выводится, доселе неизвестное, свойство первичных элементов, обозначенное названием “совмещение”; утверждается, что оно – причина весьма многих явлений природы, обусловленных мельчайшими корпускулами”. Предположения ученого о единой природе световых и электрических явлений, а также явлений теплового излучения и их связи между собой, мысли об электрической природе света, о существовании резонанса между светом и веществами, высказанные в “Слове о происхождении света…”, получили развитие лишь в ХХ веке.

            Свою теорию цветов Ломоносов широко использовал для решения многочисленных задач, возникавших в процессе производства цветных стекол и смальт. С опубликованием Ломоносовского “Слова о происхождении света…” были заложены основы новой области науки – цветоведения» [9, с. 282].

            Ученый опирался на физиологические и духовные принципы в изучении цвета и света, а не только на геометрические и физические методы экспериментальной науки. В ответ на избрание его почетным членом Академии художеств 10 октября 1763 года М.В.Ломоносов сказал, что он приложит все усилия, чтобы «показать себя достойным такого присвоения, особливо по наукам, которые, с художествами тесным союзом сродства соединяясь, всегда требуют друг от друга взаимного вспомоществования» [9, с. 418].

            Люди, обладающие творческим синтезом, отличаются большой плодовитостью. Трудно себе вообразить весь объем сделанного Ломоносовым – секрет здесь в неограниченной творческой энергии Космоса.

            После смерти великого русского ученого мозаичное дело пришло в упадок благодаря религиозным деятелям и узким специалистам Академии из-за «неприличия». Только в 1890-е годы возродит мозаичную мастерскую А.Фролов, и только в 1900-е поймут ценность иконописи и древнерусского стиля, его значения в будущих поисках новых форм искусства и новых форм обустройства жизни. Прослеживаемая линия становления мозаичного искусства на Руси – поучительная история утверждения творческого синтеза, героическая борьба за духовный Свет и Цвет. Синтетическое мышление, выраженное в мозаичности, – единство в многообразии. В ХХ веке в литературно-философских произведениях и искусстве мозаичной живописи его сумел воплотить практически только Николай Рерих, создав свой великий монументальный стиль и сохранив верность любимому древнерусскому стилю.

            Вспомним высказывание Огюста Родена о хрустальной сфере греков, в которую они заключали земную жизнь: «Для греков красота заключалась в идее порядка, созданного их умом, но эта красота была постижима только культурным интеллектом: она презирала простую смиренную душу; не было в ней ни капли жалости к смутным стремлениям обездоленных, и она не знала, что в каждом сердце таится небесный светоч.

            Этот порядок, возбуждающий восторг философов, сам по себе был чересчур определен, они его создали согласно своим желаниям, а не таким, как он есть. Они его построили по законам человеческой геометрии. Они представляли себе вселенную, ограниченную большим хрустальным кругом; беспредельное внушало им ужас. Они не менее боялись и прогресса. Все сотворенное казалось им прекрасным в первые моменты творения, пока ничто еще не нарушало первоначального равновесия. С той поры все пошло под гору: ежедневно в мировой порядок входило смятение. Золотой век, который для нас впереди, в будущем, для них терялся в далеком прошлом.

            Как видите, страстное поклонение порядку привело их к заблуждению…

            <…> Между тем, никогда скульптура не стояла на такой высоте, как в те дни, когда ее вдохновляла эта узкая идея порядка. Ясная греческая красота могла всецело выразиться в прозрачной белизне мрамора: между материей и духом, оживляющим его, существовало полное звучание. Современный дух, напротив того, расшатывается и ломает все формы, в которых он воплощается» [14, с. 211].

            Так размышлял великий Мастер, обладавший творческим синтезом, Огюст Роден, прогуливаясь по Лувру и останавливаясь перед прекрасными скульптурами древних греков, предчувствуя кризис искусства и жизни и ища новых путей в искусстве. Он их нашел в оживляющем синтезе духа, формой выражения которого был излучающийся свет изнутри камня или металла. И что самое примечательное: углубляясь в греческое искусство, он приходит в восторг от привезенных на выставку Виктором Голубевым снимков и коллекции древнеиндийской храмовой скульптуры и фресок. То, что сделала буддийская традиция в слиянии с греческой, изумительно по красоте – камень из твердой породы превращен мастерами в иллюзию внутреннего свечения, свободно танцующую пластику света, способную выразить тончайшие чувства одухотворенного индуса. Индийская скульптура совершенно освободилась от сковывающей формы поверхности, анатомического «совершенства», свето-теневого «совершенства», довлеющего над Европой до сего времени. Роден, преодолев «совершенство» классической Греции и эпохи Возрождения, нашел новую форму искусства и жизни, суть которой в преображении материи в живое пульсирующее существо, сияющее высшей красотой и гармонией. Этому откровению он обязан индийской скульптуре.

            Эпоха рефлекторных явлений проявилась в этих скульптурах. Это мог понять один Огюст Роден – друг Н.К.Рериха и В.В.Голубева. Рерих в это время очень переживал, боялся, что французы опередят в поисках новых форм искусства российских художников. Он спешил с организацией экспедиции в Индию, торопил Голубева. Но французы, не поняв сути явления, замедлили свои поиски, начинался великий кризис искусства. Роден вскоре напишет: «В моих фигурах душа рвется к призрачному, может быть, царству истины и беспредельной свободы. Вот тайна, которая меня глубоко захватывает <…> Дух великого художника в непрестанном общении с мировым духом. Где же вы найдете более религиозного человека? – в этом смысле я религиозен». И продолжит: «Всякий художник, умеющий дать синтез форм, т.е. подчеркнуть их логичность, не лишая их живой реальности, вызывает такое же религиозное настроение, потому что нам сообщается трепет, испытанный им перед бессмертными истинами» [14, с. 211].

 

* * *

            Поиски новых форм искусства и жизни касались прежде всего тех новых людей, которые обладали творческим синтезом, тонкой чувствительностью и ощущали новые веяния пространственной мысли. Среди них был литовский художник и композитор Микалоюс Чюрлёнис. Ему впервые удалось отобразить в живописи то, что умела отображать музыка уже тысячи лет, но к чему живопись прикоснулась только в ХХ веке. Его новаторство встретило неодобрение в академических кругах художников и в обществе. Только единицы, и одним из первых – Николай Рерих, увидели и оценили уникальность, самобытность, оригинальность композитора-живописца, признали и защитили его от осмеяния. Чюрлёнис первым увидел формы музыки с той ясностью, с какой слышал ее, и дерзнул ее отобразить. Поэтому нужно остановиться на этом явлении в его творчестве более детально. Наиболее глубоко отобразил это явление один из первых исследователей жизни и наследия Чюрлёниса, автор монографии «Чурлянис» (1916) Борис Леман. Он пишет: «Лишь постепенное осознание законов того, как мы видим, привело живопись от четкой, ограничивающей линии контура древнеегипетской фрески, где все предметы находятся на одном плане, к итальянским тречентистам с их детальной разработкой задних планов, выписанных столь же тщательно, как и передние, и дальше к современным течениям, где впервые вполне ясно выступает сознание того, что задача передачи кажущейся линии, ограничивающей видимый рельеф предмета, может быть разрешена лишь в чисто световом соотношении красочных пятен, но никак не в линии контура, как бы отделяющей предмет от всего остального. Достаточно самого общего знакомства с историей живописи, чтобы увидеть, как эта идея контурной линии постепенно уступает место идее естественной границы предмета лишь как сложной комбинации различно освещенных плоскостей, делающих линию контура живой, как бы текучей, пронизанной тем же ритмом световых колебаний, который проницает все, что заключено в поле зрения художника. Именно это, подчас едва лишь уловимое изменение интенсивности отражаемого света, создаваемое потоком красочных точек, выявляет для нас в зрительном восприятии реальные границы предмета и отсюда, заключая о разности расстояний между нами и этими точками, мы строим законы перспективы, тогда как в действительности все видимое воспринимается нами в одной плоскости сетчатой оболочки нашего глаза.

            В простом звукоряде натуральной мажорной гаммы для нас вполне понятна логическая последовательность тонов, и мы более или менее безошибочно способны угадывать связующие их полутона, тогда как в зрительном восприятии красочных тонов это едва ли достижимо, несмотря на несомненное совпадение их семи основных ступеней.

            Эта аналогия между семью цветами солнечного спектра и семью тонами музыкальной гаммы уже давно привлекала внимание человека, и неоднократно возникали попытки разрешения музыкальных произведений в красочную композицию и обратно. Так, Леонардо да Винчи упоминает о том, что ему были известны подобные опыты, а в конце XVII в. немецкий философ Эккартсгаузен пробовал перекладывать в цветовые сочетания некоторые народные песни. Наконец в наше время композитором Скрябиным был применен в его музыкальной поэме “Прометей” изобретенный им аппарат, иллюстрирующий звуковые аккорды в их красочной схеме.

            Одновременно к разрешению того же вопроса, хотя несколько иначе, подошла англичанка M-ss Watts. При помощи тонкого порошка, распыленного в воздухе, ей удалось установить, что под влиянием аккордов, взятых на фисгармонии, эти невидимые до того частицы приходят в ритмически колебательное движение, группируясь в фигуры, напоминающие растительные орнаменты. Опубликовав достигнутые ею результаты, M-ss Watts даже приложила к своей работе фотографические снимки с этих фигур. Эти опыты лишь в большем масштабе развивают принцип так называемых хладниевых фигур, указывая нам на несомненную связь гармонии взаимоотношения частей рисунка и музыкальной пьесы, как взаимно подчиняющихся основному закону искусства, понимая это последнее как выявление в материальной форме того, что мы назвали чувством ритма. <…>

            Переехав в Петербург, Чюрлёнис сразу же вошел в центр художественной жизни столицы. Знакомство с Добужинским, Билибиным, Бенуа, художнические и литературные кружки, признание ценностей его вещей, все это еще более увеличило и без того огромный подъем его духовных сил, а необходимость творчеством добывать материальные средства к жизни довела это напряжение до невыносимой остроты, подорвав навсегда его здоровье. Начало сказываться нервное переутомление, окончившееся смертью, так внезапно прервавшей эту жизнь, едва успевшую найти свою истинную форму. <…>

            Незадолго перед этим он стал пробовать свои силы в графике. Сочетанием различных комбинаций вихреобразных спиралей и кружков он пытался передать реальные образы предметов, словно раскрывая в них схемы круговращений атомистических частиц материи. Сфера, круг, эллипс всегда были характерными символами ритмики жизни в представлении Чюрлёниса, быть может, единственного человека, достойного названия адепта религии Космоса» [7, с. 2–22].

            Б.А.Леман в своей работе очень тонко подметил причину трагического ухода Чюрлёниса. То же можно сказать и о таких личностях, как Ван Гог, Михаил Врубель и других, обладавших подлинным творческим синтезом и принявших на себя мощные волны новых космических энергий. Преображения Светом не выдержала хрупкая нервная система – теперь это ясно, но тогда приговор был жестокий: психлечебница и осуждение общества, роковая несправедливость.

 

* * *

            Владея творческим синтезом, М.А.Врубель воплотил в многообразных формах искусства масштабные проекты, которые соответствовали эпохе начала Духовной революции в России. «Врубель стал крупнейшим живописцем и декоратором своей эпохи, но он мог быть не менее значительным архитектором, скульптором, костюмером, мебельщиком, ювелиром, гончаром, ему в высшей мере была доступна вся широкая гамма пластических искусств, и он обладал тончайшей эстетической восприимчивостью ко всем другим искусствам, к литературе и музыке в особенности; он мог быть выдающимся режиссером грандиозных театральных действ и творцом архитектурно-пластических ансамблей. Эпоха Врубеля нуждалась в художниках такого универсального дарования, художниках-мудрецах, которым она могла бы доверить воплощение самой грандиозной и прекрасной своей мечты о слиянии – синтезе искусств; и Врубель был создан для этой культурной миссии», – так пишет искусствовед П.К.Суздалев [16, с. 307].

            М.А.Врубель, как и О.Роден, создал образ своего «Демона», гордого одинокого духа, – один из самых загадочных образов рубежа века. Трагичность прозревшего духа в эпоху Духовной революции потрясающая и говорит нам о размерах той бездны, которая образовалась между мирами несовершенства и Высшими мирами. Невозможность преобразовать мир порождает огромные страдания прозревших пророков. Никто так глубоко этого не передал, как Роден в Европе и Врубель в России. Оба художника почувствовали и выявили образ зловещего духа времени, его присутствие в пространстве Земли как реальной сущности и близость той грандиозной космической катастрофы, на грани которой оказалась планета. Эти образы восходят к легенде о Люцифере-светоносце, который, согласно восточной легенде, восстал против Высшего Света, решив заключить человечество в пределах Земли, преградив ему путь к Дальним Мирам.

            «Несомненно, Врубелевское искусство имело заметное влияние на русских символистов – философов, композиторов и поэтов, особенно на Александра Блока, – продолжает П.К.Суздалев. – Они усматривали на его полотнах не только близкие себе образы, но и способ символического миропонимания и мифотворчества. Они считали Врубеля и примером подлинного художника-мудреца, пророка, подвижника, образцом служения нравственному долгу, призванию художника, “в черном воздухе Ада находится художник, прозревавший иные миры”(выделены слова А.Блока. – В.К.)» [16, с. 337].

            По словам искусствоведа, «в живописном и скульптурном мифотворчестве заключается основа для понимания классичности синтетического стиля искусства Врубеля». Взаимовлияние музыки и живописи, поэзии и драматургии было «знамением времени, следствием поиска единства, синтеза искусств на путях символико-изобразительной одухотворенности, зрелищности и функциональности произведений. Такой подход характерен и для неорусского стиля в архитектуре» [16, с. 325]. И далее П.К.Суздалев удивительно точно отмечает: «Переплетение и взаимопроникновение русского неоромантизма и символизма в искусстве Врубеля было особенно плодотворным в его станковых картинах в результате органичной духовно-творческой переработки, вернее, пересоздания старых былин, легенд и поэтических сказок в новые образы-мифы, живописные сказки-символы. По своей оригинальности, глубине, подлинной сказочности и художественному совершенству лучшие картины Врубеля неповторимо прекрасны, они возвышаются как самые величественные памятники среди произведений живописи неоромантиков и символистов второй половины XIX и рубежа ХХ в. в России и Западной Европе» [16, с. 335].

            Музыка, видения тонкого мира, византийско-русское миросозерцание расширили прирожденный реализм Врубеля за пределы плоскости и рельефа материальных форм видимого мира до вершин божественных сфер духовного озарения. Воспламенение духовное и несоответствие материальной среды, социальных условий привели к его сгоранию.

            Исследователи подмечали сходство «цветомузыки» А.Н.Скрябина с живописью Врубеля. Действительно, светоцвет Скрябина возникает непроизвольно в воображении слушателя, картины одна за одной возникают словно фосфорные свечения, слой за слоем проступают их плоскости… Живое ощущение Космоса убедительно в соединении музыки Скрябина и творчества Врубеля: «Подобно таким полотнам М.Врубеля, как “Демон сидящий” и “Демон поверженный”, “Прометей” Скрябина и многие его сонаты, начиная с Четвертой, проникнуты своеобразным чувством Космоса. Драматическое действие в них словно развертывается не только на земле, но и в необъятных просторах вселенной» [16, с. 336].

            В том-то и весь трагизм, что каждый из тех, кто прикоснулся к Высшему, знал пути улучшения жизни и понимал, что эти пути не в социальной сфере, но в сознании самого человека. Они брали на себя миссию Пророка и делали все для того, чтобы преобразить человека, себя в первую очередь. Это сверхмерное расходование сил приводило к возгоранию энергетических центров. Пример тому Ван Гог и Врубель, Леся Украинка и Чюрлёнис – ряд пророков, которые дорого заплатили за познание Высшего Света, Высшей Мудрости.

 

* * *

            Рассмотрим наконец феномен творческого синтеза Н.К.Рериха, который подытоживает поиски новых форм жизни. Плодовитость этого художника-творца-мудреца имела единственный источник – желание воплотить в жизнь новые формы Красоты. А источником энергии, энтузиазма Рериха был одухотворенный Космос и яркий пример великих личностей.

            Учение света и цвета воплощалось Н.К.Рерихом согласно Живой Этике. Творческий синтез в искусстве распространился на все формы жизни. Рерих – единственный, кто пронес это учение сквозь трагические события в мире на родину, в Россию. Последний период творчества Рериха – апофеоз света и цвета. Он мастер превращения красок материальных в сияния цветов. Здесь свежесть, живость, легкость, высокая энергетика, слияние в единое гармоническое, космическое целое. Космос Рериха воплотился в огромную серию Гималайских картин-сияний, значение которых до конца еще не осознано.

            Феномен Н.К.Рериха еще и в том, что он нашел путь к новой форме жизни. Его творческий синтез заключался в связи с духовной Иерархией. Связь-йога помогла ему овладеть собою и теми сложнейшими энергопроцессами, которые в теле вызывают страдания, но с помощью йоги превращаются в деяния общего блага. В этом великий пример Жизни. Все препятствия превращались в возможности. Без этого невозможно объяснить источник творческой плодовитости Мастера.

            Духовное зрение Н.К.Рериха в совершенстве развилось согласно учению Живой Этики. И мы имеем единственный пример действительного мастерства – это тысячи законченных совершенных картин, созданных к тому же вдали от Родины.

            Остается вопрос: что мог бы дать подобный творческий синтез на Родине при благоприятных условиях? Вопрос этот вызывает страдания и сожаления у тех, кто может вообразить себе потенциал такого творчества. Творец-мастер-мудрец в своей плодовитости способен преобразить огромное пространство и коснуться всех сфер жизни и искусства – архитектурного, театрального, ландшафтного, декоративного, дизайна, миниатюрного творчества. Но что еще представляется – творческий синтез обязательно распространился бы на пространство географическое, геологическое, аграрное… Не случайно ведь в начале своего творческого пути Рерих писал: «Необходимо участие слова “земля”. Принадлежность к почве надо подчеркнуть очень ясно» [10, с. 331]. Осознание этого вовремя действительно спасло бы человечество от грандиозной трагедии ХХ века.

            И в этом обновлении земли центральным явлением было преображение Красотой: «Когда вы поймете значение и смысл цветной человеческой ауры, вы тем самым поймете значение цвета в нашей жизни – вы поймете, что такое гармония цветов. И не только поймете, но почувствуете, насколько просто и близко от ваших рук еще одно средство для лечения больной современности», – писал Николай Рерих [13, с. 98–99].

            Итак, мы обозначили единую линию творческого синтеза, проявляющегося в течение длительного времени – от древних веков и до современности, в которой главной особенностью является поиск Высшего Света. Носителями такого синтеза всегда являлась народная духовная традиция и отдельные личности – высокие духи. Характерной особенностью поисков современности и ближайшего будущего будет проявление и осознание света и цвета как мощных энергетических субстанций Миров иных измерений, определяющих новое понимание Красоты как силы, преображающей дух человека и Космос.

 

Литература

 

1. Бердяев Н. Кризис искусства. М.: Изд-во Лемана и С.И. Сахарова, 1918.

2. Винер А.В. Материалы и техника мозаичной живописи. М.: Искусство, 1953.

3. Гёте И.-В. Из «Материалов для истории учения о цветах». Замечания относительно учения о цветах и методах древних // Избранные философские произведения. М.: Наука, 1964.

4. Гёте И.-В. К учению о цвете // Там же. М.: Наука, 1964.

5. Гёте И.-В. Очерк учения о цвете // Там же. М.: Наука, 1964.

6. Гоголь Н.В. Духовная проза. М., 1992.

7. Леман Б.А. Чурлянис. 2-е издание Н.И.Бутковской. Петроград, 1916.

8. Лобановский Б. Мозаика и фреска К.: Мыстецтво, 1966.

9. Павлова Г.Е., Федотова А.С. Михаил Васильевич Ломоносов. М.: Наука, 1988.

10. Рерих Н.К. Звезда Матери Мира / Цветы Мории. Пути благословения. Сердце Азии. Рига: Виеда, 1992.

11. Рерих Н.К. Земля обновленная // Листы дневника. М.: МЦР, 2000. Т. 2.

12. Рерих Н.К. Одеяние духа // Цветы Мории. Пути благословения. Сердце Азии. Рига: Виеда, 1992.

13. Рерих Н.К. Право входа / Там же. Рига: Виеда, 1992.

14. Роден О. Искусство. СПб.: Огни, 1913.

15. Сковорода Г. Сад божественных песней. Песнь 2-я // Літературні твори. К.: Наукова думка, 1972.

16. Суздалев П.К. Врубель. М.: Советский художник, 1991.

17. Учение Живой Этики. Беспредельность. М.: МЦР, 1995.

18. Учение Живой Этики. Знаки Агни Йоги. М.: МЦР, 1994.

19. Шевченко Т. Тризна / Кобзар. К.: Дніпро, 1976.                    



Baltu klubs | Sociopsiholoμijas asociβcija | Lielβs Mβtes Sapulce | Lβθu kopa